Вместе с Анатолием Васильевым я отправился осматривать трещины. Первая уже заторосилась длинной и безобидной на вид ледяной грядой полуметровой высоты – похожей на ту, которую сгребают своими щетками на городских улицах уборочные машины.
Зато вторая трещина впечатляла. Было странно и дико видеть среди вечных льдов километровой длины разводье, напоминающее талый ручей весеннего Подмосковья. Края разводья уже начали зарастать тонким ледком; через несколько дней ледок покроется слоем снега, и тогда – берегись, прохожий! Упаси тебя бог ступить на этот ничем не приметный снежок: окажешься в ловушке, по сравнению с которой волчья яма – это цветочная клумба.
Я не отказал себе в удовольствии сфотографироваться у трещины, и эта карточка – жемчужина моей коллекции. Широкая, отливающая свинцом трещина дышит холодной уверенностью и сознанием своей силы, но, присмотревшись, вы поймете, что и я выгляжу достаточно внушительно. Непредвзятый зритель скажет, что я даже выигрываю в сравнении с трещиной, поскольку она безоружна, а на мне висит обязательный для дежурного карабин. «Корреспондент и стихия» – так бы я назвал эту полную внутреннего драматизма сцену. Или еще точнее – «Корреспондент побеждает стихию»: как-никак трещина лежит у моих ног, а не наоборот. Карточка производит сильное и долго не проходящее впечатление. Ее значение я вижу в том, что она укрепляет уверенность в окончательной победе человека над природой.
Эти мысли пришли ко мне потом. А тогда я отнесся к трещине с почтительностью, которую она вполне заслуживала. Тем более что перспектива, обрисованная Анатолием, показалась мне совсем не забавной.
– Бывает так, – гудел Анатолий своим баритоном, – идешь осматривать разводье – и вдруг слышишь за собой треск. Оборачиваешься – новая трещина, и ты отрезан от лагеря.
Но ведь одному выходить из лагеря запрещено, – напомнил я.
– Конечно, – хладнокровно подтвердил Анатолий. – Вдвоем лучше. Можно орать «караул!» хором. Что это вы ускорили шаги?
Нашел место и время задавать такие вопросы! На посадку заходила «Аннушка»: с ледовой разведки возвращались Панов и Булатов. Через несколько минут они пришли в кают-компанию, где за чашкой кофе коротала ночь чуть не половина личного состава станции.
– Между нами и подскоком масса трещин и разводий, – сообщил Булатов.
– Одно из них шириной до пятидесяти метров, вовсю бушует море.
– Аэропорт имени Данилыча держится? – спросил кто-то.
– Трещина прошла, но небольшая, – ответил Панов. – Толщина льда на подскоке восемьдесят сантиметров.
– Всего? – удивился я.
– Лед молодой, крепкий, – пояснил Булатов. – Данилычу ничто не угрожает, если не будет подвижек. Подскок находится в окружении четырехметровых паковых льдов. Но стоит им надавить – и от подскока остается одно воспоминание, на его месте образуется вал торосов.
Начальники станции не спали уже вторые сутки. Но о том, чтобы загнать их в постели, нечего было и думать: в эти часы решалась судьба станции. Если трещины пойдут по лагерю, сразу же возникнет аварийная обстановка, тем более тревожная, что подходящей льдины в окрестностях обнаружить не удалось.
– После пурги такие сюрпризы вообще не редкость, – ответил Панов на мой вопрос. – Северо-западные ветры сменились южными, и произошла резкая смена температуры. А завтра, двадцать четвертого апреля, – новолуние, время наибольших приливов: Луна, Земля и Солнце находятся на одной линии. Отсюда и активные подвижки льдов, торошение.
– Неплохое наследство ты мне оставляешь, – улыбнулся Лев Валерьянович.
– Не забывай, что с наследства положено брать налог, – парировал Панов. – Вот Арктика и взяла отходящий ей по закону кусок бывшей льдины!
– Нужно ускорить отлет твоей смены, – напомнил Булатов. – Сам понимаешь, чем меньше останется на станции людей, тем легче будет их эвакуировать – в случае аварии.
– Конечно, всех лишних – немедленно на материк. – Кизино выразительно посмотрел на меня и рассмеялся.
– Но-но, – сказал я. – Не пытайтесь вырвать изюминку из пресного теста моих очерков.
– Пусть остается, – поддержал Панов. – Ему сейчас есть на что посмотреть. Булатов улыбнулся и кивнул.
Панов и Булатов снова улетели куда-то на «Аннушке», а мы – Белоусов, Васильев, радист Олег Брок, старший аэролог Володя Агафонов и я – остались в кают-компании.
– …Просыпаешься, а домик чуть ли не плавает, – вспоминал Васильев.
– В таких случаях – вы не поверите– не всегда даже успеваешь надеть галстуки и отутюжить штаны. Суешь ноги в сапоги, хватаешь курткy – и прыгаешь козлом на свежий воздух.
Мне послышался какой-то треск. Я напряг внимание – нет, тарахтит дизель, и только.
– А не помешает нам дизель услышать, как начинают тороситься льды? – полюбопытствовал я.
– Вы, наверное, плохо представляете себе этот процесс, – проговорил Агафонов. – Торосы образуются от сжатия тысячетонных льдин, наползающих друг на друга. Сказать, что торошение сопровождается шумом, – слишком слабо. Артиллерийская канонада из сотен орудий – вот это, пожалуй, подходит.
