— Слышала? Слышала как побег? Врешь! Не уйдешь! — торжествовала Марьванна, с отроческой прытью пересекая коридор и врываясь в кабинет-чулан главаря семьи — Пончикова.
Но там было пусто. Не совсем, конечно: хлама хватало, но даже подобия чего-либо одушевленного в комнате не было и не предвиделось. То же самое и на балконе, куда изумленные женщины заглянули лишь бегло. Итак все ясно: нет никого.
Марьванна, утомленная беготней и, особенно, “гимнастикой” у кровати, рухнула на покосившийся табурет и растерянно вопросила:
— Как жа ж это?
Глафира беспомощно пожала плечами. Она тоже явственно слышала топот и терялась в догадках куда делся его автор. Наступило молчание, которое после долгих раздумий первой нарушила Марьванна.
— Я тебе так, Глашка, скажу: в твоем дому завелася нечистая! Черт завелся в твоем дому, — наполняя глаза запредельным ужасом, провещала она.
— Еще бы, — с усмешкой фыркнула Глафира, — с этим чертом я в браке который год состою, будь он неладен. Угораздило меня с ним связаться в недобрый час, с кровопийцей.
Разумеется, она имела ввиду своего супруга, алкоголика-Пончикова.
Марьванна это поняла, но столь вольного поведения не одобрила.
— Зря смеешься, — строго сказала она. — Пончиков, хоть и рогат, но не черт. Здесь полно настоящей нечисти. Слышала, как топочет она. Надо срочно освятить хватеру. Пребывать здесь опасно.
Сделав такой вывод, Марьванна с табурета поднялась и, многократно осеняя себя крестным знамением, поспешно удалилась к невестке. К неописуемой радости Желтухина. Как только за матушкой захлопнулась дверь, он вылетел из-под кровати и, натягивая на ходу штаны, жизнеутверждающе завопил:
— Глафира!
А она и без зова сама спешила к нему. Влетев в спальню и увидев, что Ваня наладился смыться, Глафира нахмурилась и возмутилась:
— Ты куда это, дезертир, собираешься?! Неужто хочешь сбежать домой?
— Да, Глаша, да, — бодро подтвердил Желтухин. — Видишь, чуть не вышел конфуз. До сих пор мандражирую. Зря мы затеялись. Пора прекращать эту глупую командировку. Повод веский: приехала матушка. Как там Липочка моя одна справляется? — вдруг загоревал Желтухин. — У мамаши нрав слишком крут, враз мне супругу замучает.
— Матушка твоя?! — завопила потрясенная Глафира. — Да в своем ли ты уме? Будто разум у тебя под кроватью отшибло! Не я ли только что возилась с Марьванной? Развлекала ее! Поила! Кормила! При чем здесь Липка?
Но Желтухин стоял на своем.
— Не обижайся, Глашуня, но я пойду, — промямлил он, разом разрушая все ее планы.
Руки Глафиры уперлись в бока, брови взметнулись, глаза потемнели:
— Не обижайся?! Ты что, издеваешься, дезертир? Я Пончикова проводила, а теперь буду тут одна куковать? На кровати! Не пущу!
Иван Семенович попытался найти возражения, но Глафира протест пресекла, заявив:
— Ваня, мой тебе совет: поостерегись! Лучше нам не начинать!
В тоне ее было слишком много угрозы — какой же мужчина начинать отважится? Желтухин не отважился и сбавил обороты.
— Ладно, — нехотя стягивая штаны, сказал он, — на одну ночь у тебя останусь. Каши дай.
— Сию минуту! — обрадовалась Глафира и, окрыленная, порхнула в кухню.
Все шло по ее плану: Иван Семенович обреченно поплелся за ней. На радостях Глаша отвалила богатырскую порцию каши. Увидев, что она наполняет новую тарелку, Желтухин с удивлением спросил:
— А куда же старая подевалась? Неужели приговорила маман?
— Бог с тобой, Ваня, — отмахнулась Глафира, — стала бы мама твоя манкой пачкаться. Она бутербродики с красной икоркой предпочитает.
— Тогда кто же кашу срубал? — бестолково поинтересовался Желтухин. — Ты что ли, Глашка?
— С ума сошел? — испугалась Глафира, с любовью оглаживая свои стройные бедра. — Я на диете. Сам же ты и срубал, мозги твои дырявые. Вон и тарелка лежит, не помыла еще.
Иван Семенович заглянул в раковину и потряс головой.
— Да-а, — сказал он. — Я что ли съел? А почему тогда я такой голодный?
— Потому, что во всем ненасытный, — игриво толкая его оттопыренной грудью, пояснила Глафира.
Она поставила перед Желтухиным тарелку с остывшей кашей и скомандовала:
— Лопай и за дело.
Не стоит, думаю, пояснять какое дело имелось ввиду. Иван Семенович понял сразу. Он бодро крякнул, схватил в руку ложку, занес ее над кашей и… И из прихожей донесся настойчивый звонок. Бедный Иван Семенович (нервы уже не те) взвился, словно подколотый вилами.
— Кто там опять, черт возьми?! — рявкнул он, швыряя ложку на пол.
— Не знаю, — побледнела Глафира.
— Так пойди посмотри!
Ее вынесло в прихожую, глаз привычно прижался к глазку, и Глафира ехидно хихикнула…
— Ваня, беда, — пряча злорадную улыбку, прошептала она, — это наша Липа.
— Ну, е-мое, допрыгались! — с чувством сообщил Желтухин и, пыхтя, полез под кровать.
Чем же занималась все это время Липочка? А вот чем. Она сварила манную кашу и, пользуясь отсутствием свекрови, поспешила с тарелкой на балкон.
— Эй, голодающие, — игриво позвала она Романа, перевесившись через перила и заглядывая во владения Глафиры. — Ужин пришел.
