– Ну, после этого я готов поверить, что с помощью заклинаний можно вправлять вывихнутые члены. Ты знаешь, что я не имею права ходить один к больным. Мой язык слишком неповоротлив для того, чтобы произносить священные изречения и вымогать у умирающих богатые пожертвования храму. Сходи к пророку Гагабу и попроси, чтобы он отпустил со мною пастофора[23] Тета, чаще всего сопровождающего меня при посещении больных.
– Вместо слепого старика я скорее взял бы молодого помощника.
– Конечно, я был бы доволен, если бы он сам остался дома, а его язык пополз за мной, словно уж или улитка. Голова и сердце у него не имеют никакой связи с говорильным органом, и этот человек подобен быку, молотящему зерна[24].
– Это правда, – сказал Пентаур, – я недавно сам видел, как этот старик распевал у постели больного священные гимны и украдкой считал финики, которых ему дали целый мешок.
– Он неохотно пойдет к парасхиту, потому что парасхит беден, и он скорее взял бы в руку вон ту семью скорпионов, чем принял кусок хлеба из рук нечистого. Скажи ему, чтобы он зашел за мною и выпил мое вино. У меня есть запас его еще на три дня. При такой жаре оно туманит мне взор. В северной или южной части Города мертвых живет парасхит?
– Кажется, в северной. Тебе покажет дорогу Паакер, лазутчик царя.
– Он? – засмеялся ученый. – Да что сегодня за день по календарю[25]? С дочерью парасхита велят обращаться как с царевной, а лекарю дают в проводники лазутчика фараона! Мне надо было оставить всю одежду.
– Ночь теплая, – сказал Пентаур.
– Но у Паакера весьма странные привычки. Позавчера меня призывали к одному бедняге, которому он переломил ключицу своей палкой. Будь я лошадью царевны, я охотнее помял бы его, чем бедную девушку.
– Да и я тоже, – сказал, смеясь, Пентаур и вышел из комнаты просить второго пророка храма, Гагабу, бывшего и старшим над лекарями в Доме Сети, чтобы он дал Небсехту в помощники для пения священных гимнов слепого пастофора Тета.
Пентаур знал, где ему найти высокопоставленного жреца, потому что он сам был приглашен на пир, который Гагабу устроил в честь двух ученых, переведенных в Дом Сети из высшей школы в Хенну[26].
На открытом, окруженном пестро расписанными деревянными колоннами и освещенном многочисленными лампами дворе сидели в два длинных ряда, на удобных креслах, пирующие жрецы. Перед каждым стоял столик, и проворные слуги разносили кушанья и напитки, которыми были переполнены столы, сооруженные посреди двора. Гостям подавали филейные части газелей[27], жареных гусей и уток, паштеты с мясом, артишоки, спаржу и другие овощи, разные печенья и сладости, а также дорогие вина разных сортов, всегда в избытке хранившиеся в обширных амбарах[28] храма Сети.
С некоторыми переменами блюд слуги подавали гостям металлические тазы для омовения рук и куски тонкого полотна.
Вскоре вино уже лилось рекой, и каждому гостю были поднесены душистые цветы, запах которых должен был услаждать их при разговорах, становившихся все более оживленными.
Все участники пира были одеты в длинные белоснежные одежды и принадлежали к числу лиц, посвященных в таинства, следовательно, были предводителями жреческой общины храма Сети.
Второй пророк, Гагабу, которому главный жрец поручил быть распорядителем на пиру (Амени на подобных сборищах показывался только на несколько минут), был маленьким коренастым человеком с голым шарообразным черепом. Черты его стареющего лица были правильными, на лице выделялись гладко выбритые мясистые щеки. Его серые глаза смотрели вокруг весело и пристально, а в минуты сильного волнения искрились огнем, при этом его полные, чувственные губы начинали подергиваться.
Возле него стояло великолепное, никем не занятое кресло Амени, а рядом с ним сидели два жреца из Хенну, оба видные пожилые мужчины с темным цветом кожи.
Остальные гости были рассажены соответственно их положению в жреческой общине храма, которое определялось совершенно независимо от возраста. Как ни строго были распределены места пирующих по рангу, все они, не стесняясь, принимали участие в разговоре.
– Мы умеем ценить сделанное нам предложение трудиться в Фивах, – сказал старший из жрецов, переведенных из Хенну в Дом Сети, Туауф, сочинения которого были распространены в школах[29]. – С одной стороны, мы стали ближе к фараону – да процветет его жизнь, да будет он счастлив и здоров! – а с другой – мы удостоились чести принадлежать к числу ваших товарищей. Я уже видел главного жреца Амени. Вот человек! А кому не известно твое имя, Гагабу? Кто не знает тебя, Мериапу?
– А кто из вас, – поинтересовался другой приезжий, – стал творцом великолепного гимна Амону? Кто из вас Пентаур?
– Вон тот пустой стул, – сказал Гагабу, указывая на кресло в конце стола, – предназначен для него. Он – младший из всех нас, но его ждет великое будущее.
– Так же, как и его песни, – отметил Туауф.
