– Ты вызываешь богов на борьбу, – строго сказал он. – Это – отважный вызов, но мне кажется, что твоя смелость возросла вследствие того, что ты рассчитываешь на союзника, который, пожалуй, не менее чем я близок к небожителям. Итак, позволь мне сказать: тебе, заблуждающемуся ребенку, может быть прощено многое, но служитель божества, – при этих словах он бросил угрожающий взгляд на Пентаура, – жрец, который, в борьбе самовластия и закона, принимает сторону первого, жрец, забывающий свой долг и свою клятву, недолго будет оказывать тебе помощь, так как он осужден, как бы ни были богаты те дарования, которыми его наделило божество! Мы изгоняем его из нашей общины, мы проклинаем его, мы…
Бент-Анат смотрела то на дрожавшего от волнения главного жреца, то на Пентаура. Румянец и бледность сменялись на ее лице.
Поэт сделал шаг вперед. Она чувствовала, что он хочет говорить, защищать свои поступки, но она знала, что этим он погубит себя. Ею овладело глубокое сострадание, чрезвычайная обеспокоенность, и, прежде чем Пентаур открыл рот, она медленно опустилась на колени перед главным жрецом и тихо сказала:
– Я согрешила и запятнала себя. Это высказал мне и Пентаур перед хижиной парасхита. Возврати мне чистоту, которой я лишилась, Амени!
Гневное пламя в глазах главного жреца внезапно погасло. Ласково, почти с любовью, он посмотрел на царевну, благословил ее и повел в святилище. Там ее окурили фимиамом, окропили девятью священнейшими елеями, затем Амени позволил ей вернуться в царский дворец.
Он объяснил царевне, что ее вина еще не искуплена и что скоро она узнает, какими молитвами и обетами может вновь достигнуть полной чистоты пред лицом богов.
Все это время жрецы на переднем дворе храма продолжали петь скорбные гимны.
Стоявший у храма народ прислушивался к жреческому пению и временами прерывал его пронзительными криками скорби – весть о случившемся уже успела распространиться в толпе.
Солнце начало склоняться к западу, скоро посетители Города мертвых должны были оставить его, а Бент-Анат, появления которой народ ждал с нетерпением, еще не показывалась. Говорили, что царская дочь навлекла на себя проклятие за то, что отнесла лекарство заболевшей прекрасной белолицей Уарде, которую знали многие.
Среди собравшихся любопытных было много бальзамировщиков, каменщиков и людей из низших сословий. Мятежный дух, свойственный египтянам и позднее, при иноземных властителях, навлекший на них тяжкие страдания, проявился теперь и возрастал с каждою минутой. Люди осуждали гордость жрецов, порицали неразумный закон. Один пьяный солдат поднял камень, намереваясь бросить его в обитые медью ворота храма. Несколько мальчишек с криками последовали его примеру, и даже степенные люди, понукаемые воплями раздраженных женщин, тоже пустили в ход камни и бранные слова.
Наконец, при невообразимом шуме толпы, главные ворота отворились, и оттуда выступил Амени в полном облачении, сопровождаемый двадцатью пастофорами, которые несли на плечах изображения богов и священные символы. Процессия вклинилась в толпу.
Все умолкли.
– Почему вы мешаете нашим молитвам? – громко, но спокойно спросил Амени.
В ответ ему раздался беспорядочный гомон толпы, в котором ничего нельзя было разобрать, кроме часто повторяемого имени Бент-Анат.
Амени, сохраняя невозмутимое спокойствие, высоко поднял свой посох и вскричал:
– Дайте дорогу дочери Рамсеса, которая искала и обрела чистоту пред лицом богов, зрящих вину как высшего, так и низшего! Они награждают благочестивых, но карают преступных. Преклоните колена и молитесь, чтобы они простили вам и благословили вас и детей ваших!
Амени велел одному из пастофоров подать ему священный систр[52] и поднял его вверх. Стоявшие за ним жрецы запели торжественный гимн, толпа опустилась на колени и не двигалась до тех пор, пока пение не смолкло. Тогда главный жрец снова вскричал:
– Небожители благословляют вас! Покиньте это место, дайте дорогу дочери Рамсеса!
После этих слов стража очистила от толпы дорогу к Нилу, окаймленную сфинксами, не встретив ни малейшего сопротивления.
Когда Бент-Анат взошла на свою колесницу, Амени сказал:
– Ты царская дочь. Дом твоего отца опирается на плечи народа. Пошатни древние устои, которые сдерживают этот народ, и люд станет буйствовать, как безумный.
Амени удалился. Бент-Анат медленно подобрала вожжи. Она посмотрела в глаза Пентауру, который, прислонившись к столбу ворот, смотрел на нее, точно преображенный.
Она умышленно уронила на землю хлыст, чтобы он поднял его и подал ей, но он этого не заметил. Один из скороходов бросился к хлысту и подал его царевне. Лошади, заржав, вскинулись, рванулись и помчались по дороге.
Пентаур оставался, точно заколдованный, у столба, пока грохот ее колесницы, раздававшийся далеко на каменных плитах аллеи сфинксов, мало-помалу не умолк и отражение пламенеющего заката не окрасило горы на востоке мягким розовым цветом.
Дальний звон ударов о медную доску вывел поэта из оцепенения. Он прижал левую руку к сердцу и приложил правую ко лбу, будто желая собрать блуждавшие мысли.
