Ага! Но как же он, Бенедикт, создал такое прочное и тяжкое убежище?
Он видел умственным взором: золотое зерно высыпалось из мешка и создало то ли пирамиду, то ли конус. И пошло в нем движение сверху вниз. Более десятка лет тому назад, когда он вот уже два года пребывал на вершине, относились к нему настороженно. Не знали, чего ожидать от закупоренного, подобно реторте, аскета. Он был сиротой, родителей почти позабыл (они в одночасье умерли от лихорадки), воспитывался в монастыре, долго странствовал, чтобы его не поймали и не узнали; поэтому сохранил навсегда то ли монастырские, но, скорее, студенческие привычки. Странный неприхотливый аскет. Вот он сидит на вершине. Тогда его звали Сатурном и Свинцовым Доспехом, но эти прозвища не прижились. Сатурном, наверное прозвали студенты - просто от страха и из-за внешнего сходства. А пожирал ли он детей? Само собою, пожирал - он сеял там, где ничего не может родиться и прорасти. Поверхностным было это прозвище. А вот представить себе свинцовый доспех - от чего он защищает, кроме света? он вязок и тяжел, но мягок, и пробоины в нем не затягиваются. Тот, кто это придумал, был проницателен - и достаточно заумен, чтобы Бенедикт принял этого анонима всерьез.
Когда он нашел возлюбленного, то одновременно и невероятно ослабил себя, и в то же время усилил, подарив покой и облегчение и себе, и своим подчиненным. Новорожденная сплетня вылупилась, и побежала радостная весть со скорлупкою на макушке - "О, наш ректор нашел любовника! И больше никого не тронет!". Сначала радостно перекрестились четыре декана и заместители ректора. Если бы он выбрал кого-то из них, даже - вынужденно - платонически, возникла бы чрезвычайно мощная коалиция. Потом - доктора: теперь они могут выяснять между собою, кто кого талантливее, и своими силами (плюс силами родни) выбиваться наверх. Обрадовались магистры, чья нетронутая свежесть принадлежала их невестам и прочим дамам. Развеселились студенты - прежде над ними нависала свинцовая тень, а теперь ночной охотник, этот старый филин, не станет вымогать известно что в ответ на гарантии того, что лентяй, пьяница или глупец останется в университете. Собственно, Бенедикт не трогал студентов и не гадил там, где ест, но они все равно боялись, ожидая. Всех устроило то, что ректор пал, наконец. Теперь его нужно было сохранять - до тех пор, пока не понадобится отдать на заклание. (Сейчас, много лет спустя, эта угроза появилась и прошла стороной - инквизитор уехал, спасибо архиепископу). Можно было отвести душу и брезгливо поморщиться, поделившись сплетней, любовно воспитывая ее. Ведь ректор выбрал простолюдина, матроса вонючего - ах, как низменно, а мы вот не такие! После того, как слухи улеглись, его стали называть только Простофилей.
Смешон их страх. И унизителен.
Чего разжевывать - все и так понятно. Можно уходить и приходить к Игнатию, но всегда под покровом ночи. Нельзя приводить его к себе, иначе станешь видимым. Интересно, почему есть сказки о людоедах, но нет ничего подобного о содомитах? Почему-то мы уклоняемся от того, чтобы стать мифом...
***
Антон, магистр права, оказался пунктуальным. Розовый свет потихоньку растворялся в квадратиках окна, и еще до того, как он сменился дневною белизной, кот пружинисто спрыгнул с кресла, подбежал к двери и издал странную мурлыкающую трель. Потом в недоумении огляделся и сел, окончательно просыпаясь. Тут уже и Бенедикт (студенты говорили о нем, что он слышит сквозь стены) услышал тихие шаги. Он открыл дверь раньше, чем Антон постучал.
Тот сиял румянцем, был чисто выбрит и теперь казался совсем ребенком. Его остригли под горшок, но упрямые кудри лежать не пожелали. Мальчик успел и переодеться в другое одеяние, менее затасканное. Сощурившись и улыбаясь, он подхватил на руки кота. Тот обнял его за шею и потянулся к лицу. Антон подставил лицо, и кот потерся усами о его нос. А потом повис, плотно прижавшись к груди.
- Вот так, - рассмеялся Антон, - Он и покорил мое сердце. Навсегда!
Бенедикт тихо рассмеялся и написал распоряжение заведующему библиотекой. Антон, не спуская с рук своего кота, взял документ, поблагодарил и ушел.
Ушел молодой человек, унес Базиля, и исчез розовый свет, сменился белесой мутью. Вместе с ними ушла от Бенедикта сентиментальная тихая радость, а пузырьки пива возбудили волчий голод. Ректор отправился на завтрак и поглотил там много чего, не разбирая ни сытности, ни вкуса. Голодная дрожь в руках унялась, тогда он решил прогуляться.