Моя история почти подошла к концу. В ту ночь я сумел добраться до нормального человеческого жилья – мирной деревушки, спящей спокойно под сенью звезд на чистом небе. Мне хватило недели, чтобы оправиться, но еще до этого я вызвал из Олбани бригаду строителей с ящиками демонтажной взрывчатки. Их стараниями усадьба Мартинсов была стерта с лица земли вместе с вершиной Грозового Холма; все подземные лазы, обнаруженные под земляными буграми, были замурованы, а чащобы с болезными деревьями, бывшие охотничьи угодья, – вырублены. После принятия всех этих мер я обрел толику покоя, но мне уж точно не спать спокойно до тех пор, пока жива память о Тайной Напасти. Меня преследует мысль о том, что уничтожена не вся популяция, да и кто скажет, что где-то в мире не зародится вновь нечто подобное? Кто из ныне живущих, ведая то, что ведомо мне, дерзнет без содрогания заглянуть в бездны земные и узнать, что они вот-вот породят? Я сам-то не могу без дрожи смотреть на колодец или спуск в метрополитен… сразу же перед глазами встают демонические подземные аркады из глины, облепленные грибовидной порослью; в ушах звучат отголоски бурной грозы над растрескавшимися усадебными стенами в витках плюща… почему даже врачи не способны подобрать что-то, что взаправду успокоило бы мой несчастный ум перед грозами?
Разгадка тайны, открывшаяся мне сразу, как только очередная молния помогла мне рассмотреть застреленную тварь, отставшую от стаи, оказалась настолько проста, что мне потребовалась добрая минута на осознание – по истечении которой и нахлынул подлинный ужас. У гнусного приматовидного ублюдка была синюшная кожа, желтые клыки и свалявшиеся волосы. Воистину, венец вырождения – плачевный итог изолированного существования, инцеста и каннибализма; живое воплощение хаоса и зверства, восставшее из земных каверн. Нелюдь таращилась на меня в предсмертной агонии; глаза ее своей необычностью напомнили мне те, другие, увиденные под землей, пробудившие тогда неясные воспоминания. То были глаза, о коих говорилось в старых преданиях, глаза двух разных цветов – карий и голубой. Тогда-то, объятый немым страхом, я уразумел до конца, какая омерзительная участь постигла исчезнувшее давным-давно семейство – и какую роль в этом всем сыграла проклятая усадьба Мартинсов, ввергнутых в первобытное безумие громовыми раскатами.
Морган – не писатель; он даже по-английски связно не говорит. Вот что заставляет меня задуматься о словах, которые он написал, хотя другие над ними только смеются.
Тем вечером он, как обычно, сидел в одиночестве, и вдруг на него будто снизошло что-то. Схватив ручку и бумагу, он стал в спешке оставлять строку за строкой – и вот что у него получилось:
