Произнося эти несколько слов, она так приятно улыбнулась, что это только подтвердило ее убежденность.
— Тогда, разве не естественны подозрения людей, считающих, что он мог избавиться от своей жены ради того, чтобы связать свою судьбу с вами?
— Те, которые так думают, его совсем не знают.
Гремилли чувствовал, что натыкается на непоколебимую веру, которой не страшны никакие ловушки.
— Где вы с ним познакомились?
— В доме доктора Музеролля, у которого я уже пять лет работаю секретаршей.
— И вы в него тут же влюбились, несмотря на то, что он женат?
— Я знаю, что вы хотите сказать… Я боролась… Но это оказалось сильнее меня. И я так счастлива, что не испытываю ни сожаления, ни угрызений совести.
— Даже сейчас?
— Даже сейчас.
— А он? За что он вас полюбил?
— Потому что он был несчастен.
— Из-за чего?
— Он не ладил со своей женой.
— Почему?
— Я не знаю.
— Вы не были знакомы с мадам Арсизак?
— Нет, только понаслышке.
— Вы к ней питали отвращение?
— Напротив, я ею восхищалась.
— А он? Он ее ненавидел?
— Не думаю. Скорее, он ею тоже восхищался.
Возвращаясь в гостиницу, Гремилли должен был признать, что все выходило не так, как он предполагал. Эта несовременная Арлетта… Этот муж, обожающий свою жену и который, возможно, ее и удушил… А если он невиновен? Тогда где искать настоящего убийцу?
Остановившись посреди площади Либерасьон, полицейский обвел взглядом вокруг себя. Если Арсизак непричастен к убийству Элен, то кто же сейчас не спит в городе, опасаясь, что нападут на его след?
Вопреки своим надеждам, Гремилли очень плохо спал. Ему не удалось, хотя бы на время, забыть о том, что мучало его. По мере того, как часы отсчитывали минуты, чутье старого полицейского подсказывало, что ему, вероятно, придется столкнуться с самым трудным из всех препятствий, которые он когда-либо встречал на своем пути. Ему казалось, что в этом деле все, к чему бы он ни протянул руку, просачивалось у него сквозь пальцы. Поначалу он смотрел на то, что предстояло ему решить, как на детскую головоломку, однако потом все оказалось настолько сложным, что он впервые сильно засомневался в своем успехе.
Еще там, в Бордо, Гремилли не слишком серьезно отнесся к словам дивизионного. Он думал, что от него требовалось лишь чувство меры и такт, чтобы решить загадку, доступную каждому, но с которой местная полиция не могла справиться успешно, не рискуя навлечь на себя непроходящий гнев. Комиссар убедил себя в том, что от него ожидали скорого и изящного решения, а также незаметного возвращения в Бордо сразу же вслед за арестом преступника. Теперь он понимал, что дело было совсем в другом. И не столько вероятность и так уже зародившегося, благодаря их стараниям, скандала заставила местную полицию обратиться за выручкой в Бордо, сколько очевидная их беспомощность перед изобретательным преступником. Гремилли более не сомневался в том, что угодил в осиное гнездо, из которого ему, несмотря на его знания и опыт, легко выбраться не удастся.
Все, с кем приходилось сталкиваться Гремилли, производили впечатление добрейших людей: перигёзский комиссар проявляет необыкновенную любезность и редкую самоотверженность, следователь проводит доверительную беседу, а главный подозреваемый так и вовсе симпатяга… Но вершиной всего было то, что полицейский не мог не испытывать даже какую-то нежность к той, которую общественность с уверенностью обвиняла в том, что именно из-за нее Жан Арсизак разделался со своей женой. Наконец, все без исключения пели дифирамбы покойнице, включая того, в ком все видели убийцу, а также ту, которая в глазах окружающих была не кем иным, как злой вдохновительницей. Гремилли замечал с горечью, что сам готов был позволить затянуть себя в эту липкую патоку, где царили самые высокие чувства, где все в этом тихом и благовоспитанном городке любили друг друга, забывая о жестоко убитой здесь женщине, как и о том, что где-то поблизости находится, наверняка, уважаемый и ценимый всеми человек, который ведет свою партию в этом хоре мягких голосов и почтенных идей и который является именно тем, кто задушил одну из очаровательнейших представительниц общества. Ему необходимо срочно встряхнуться, чтоб окончательно не засосало. Он должен подавить в себе любые непроизвольно возникшие в нем симпатии и относиться отныне ко всем, с кем ему придется сталкиваться, так, как это делает врач, исследующий больного, в котором видит потенциального разносчика опасной заразы. Сохранить трезвость ума и ясный взгляд — вот то первое, что приказал себе Гремилли и чем он, к его стыду, до этого пренебрегал.
Услышав, как часы пробили шесть раз и понимая, что больше не уснет, полицейский встал, включил воду в ванной, распахнул окно, из которого дохнуло свежим воздухом начинающегося дня, и выполнил несколько физических упражнений, сделавших его мышцы более эластичными, а сознание — более ясным. Судя по всему, погода обещала быть прекрасной, и это его радовало.
