— Да полно, доктор, не сердитесь! Я не смеюсь, я действительно уважаю Ваш талант и думаю, что из докторов могут выйти прекрасные романисты: кто лучше их знает людей — как снаружи, так и изнутри, со всеми их потрохами!
— А Вы едете в Петербург сейчас? — перевел разговор на другое Вернер.
— Да, вместе с сестрой, тетушкой и семейством Красинских.
— Я полагаю, Вы теперь породнитесь с господином Красинским?
— Да, он сделал Варе предложение, и оно было принято. Надеюсь, что они будут счастливы, хотя на Варины плечи теперь падет забота о двух больных старухах. Но она любит опекать и заботиться, так что, может, ей это и не в тягость.
— А с Лиговскими Вы простились уже?
— Да и с Лиговскими, и с Фадеевыми. Я искренне привязался к ним ко всем и особенно к девичьей компании! Мери замечательная барышня, жаль, что я так неудачно флиртовал с ней два года назад и вряд ли могу рассчитывать на что-то, кроме дружбы. Но дружба такой девицы, как Марья Сергеевна — бесценный дар.
— Вы выучились называть ее Марьей Сергеевной?
— По правде сказать, нет. По мне Мери Лиговская — звучит не в пример лучше. Может, еще свидимся с нею когда — в столицах или здесь, на водах.
— Вы собираетесь вернуться к нам в Пятигорск?
— Кто же может загадывать? Сейчас в Петербург, ненадолго, дела переделать в те короткие дни, что остались от отпуска, потом снова сюда на Кавказ, на линию, а там уж как судьба распорядится. Я фаталист в душе, хотя и люблю сомневаться во всем.
— Надеюсь, в моей неизменной к Вам дружбе Вы не сомневаетесь, дорогой мой поручик!
Они обнялись на прощание, и Печорин отправился к себе.
Поднявшись на террасу дома, он долго стоял и смотрел на усыпанный звездами небосвод, на проступающие в темноте громады гор, на спящую в голубом сиянии землю, на всю эту живущую своей таинственной жизнью природу, так спокойно и равнодушно взирающую на жизнь и смерть человеческую.
