Ронни сел в дальней кабинке. Подавленная официантка налила кофе, подала стакан воды со льдом, пока он тупо разглядывал русское меню, наткнувшись в конце концов на английскую версию на обороте. Заказал свежий апельсиновый сок и блины с ветчиной, уставился в ожидании на экран. Трудно поверить, что после вчерашнего завтрака прошло всего двадцать четыре часа. Кажется, будто двадцать четыре года.
Выйдя из столовой, он прошел короткое расстояние до почтового отделения с ящиками-ячейками. Тот же самый молодой человек торчал за компьютером, постукивая по клавишам; за другим сидела худая темноволосая молодая женщина лет двадцати с небольшим, пристально вглядываясь в экран и как будто бы с трудом удерживая слезы. Нервный лысый мужчина в грубом комбинезоне трясущимися руками вынимал что-то из вещевого мешка и складывал в ячейку, то и дело бегло оглядываясь через плечо. Ронни заинтересовался, что у него там в мешке, но благоразумно не стал присматриваться.
Он уже влился в этот мир кочевников, ничего не имеющих, бедных, беглых. Центрами этого мира служат такие места, как вот это почтовое отделение. Здесь не заводят друзей, а хранят анонимность. Именно это ему и надо.
На часах 8:30. Примерно через полчаса люди, с которыми он собирается поговорить, будут в офисах – если они сегодня работают. Заплатил за час пользования Интернетом и сел к компьютеру.
В 9:30 Ронни зашел в телефонную будку у дальней стены, бросил в щель четвертак и набрал первый номер из списка, только что составленного с помощью Интернета. В ожидании смотрел на перфорированную обивку кабины, не пропускавшую звук. Как в тюремных переговорных камерах.
Очнулся, услышав голос в трубке:
– «Эйб Миллер ассошиэйтс». Эйб Миллер слушает.
Мужчина говорил приветливо, но в голосе не слышалось стремления заключить сделку. Как будто Эйб Миллер со дня на день ждет конца света и считает, что нечего трепыхаться. Какой смысл? Вот что уловил Ронни в голосе Эйба Миллера.
– Фунтовый Эдвард, негашеный, новый, – сказал он, представившись. – Идеальный клей, без фиксатора.
– Сколько хотите?
– У меня их четыре. Четыре тысячи за каждую.
– Круто.
– В прекрасном состоянии. По каталогу вдвое дороже.
– Дело в том, что никто не знает, как пойдет игра на рынке. Акции ниже пола упали – вы меня понимаете.
– Это же лучше акций. Не падает.
– Я вообще не уверен, стоит ли что-то сейчас покупать. Пожалуй, пару дней обожду, посмотрю, куда ветер подует. Если они действительно в таком прекрасном состоянии, как утверждаете, может быть, возьму пару. Не больше. За две.
– Две тысячи за каждую?
– Сейчас больше не наскребу. Если хотите, ждите. Через неделю, возможно, немножко прибавлю. А может, и нет.
Ронни хорошо его понял. Понял, что после краха на Уолл-стрит в 1929 году нынешнее утро самое неподходящее для заключения сделок в любой точке мира, особенно в Нью-Йорке, да только выбирать не приходится. Нет у него такой роскоши, как время. Проклятие всей его жизни – покупать по самой высокой цене, продавать по самой низкой. Почему хренов мир вечно над ним издевается?
– Я перезвоню, – сказал он.
– Конечно. Как, говорите, ваша фамилия?
Усиленно ворочая мозгами, он на миг позабыл новую фамилию.
– Нельсон.
Мужчина немного подумал.
– Не родня Майку Нельсону из Бирмингема? Вы же англичанин, правда?
– Майку Нельсону? – Ронни мысленно выругался. Нехорошо вводить в игру какого-то однофамильца. Люди запоминают, а ему сейчас надо, чтобы его забыли. – Нет, – сказал он, – не родня.
Поблагодарил Эйба Миллера, повесил трубку. Раздумывая насчет фамилии, решил, что можно и оставить. Если существует другой дилер с такой же фамилией, люди свяжут их вместе и сразу уважительно отнесутся. Такой бизнес во многом зависит от репутации.
Обзвонил еще шестерых из списка. Никто не отнесся к нему лучше первого, а двое категорически заявили, что в данный момент не собираются ничего покупать, и Ронни охватила паника. Может, рынок упал еще ниже, и было б разумно принять предложение Эйба Миллера, пока оно еще действительно.
Восемь тысяч долларов за то, что стоит как минимум двадцать. При себе еще два блока по одиннадцать и отдельные новенькие Черные пенни с нетронутым клеем. На нормальном рынке просил бы по двадцать пять тысяч за каждую, а сейчас бог знает, сколько можно спросить. Продавать нет смысла. Больше у него нет ничего на свете. Они должны долго держать его на плаву.
Может быть, очень долго.
В начале карьеры Рой Грейс служил патрульным в Центральном Брайтоне, потом недолго работал в уголовной полиции в бригаде по борьбе с наркотиками. Знает по именам и в лицо почти всех уличных толкачей и некоторых постоянных покупателей, которых задерживал время от времени.
