— Вот и славно, потому что и мне твоя понадобится. Чего надоть-то? — бодро откликался хозяин, а я, растопыренными пальцами приглаживая растрепанные волосы, уже торопилась вниз по лесенке к выходу из сарая.
— Да понимаешь, гостья моя пропала…
— Чудеса… Уж не эта ль? — Михаил Иванович кивнул Славе Ильченко — а это был именно он, я не ошиблась! — за спину, как раз туда, где только что в дверях сеновала нарисовалась я.
— Маша… — совершенно изумленно проговорил тот и, сдвинув на затылок форменную фуражку, потер лоб. Возможно, для того, чтобы разгладить собранные задравшимися в удивлении бровями морщины, и тем самым вернуть лицу обычное выражение.
— Твоя пропажа?
— Моя, Медведь Иваныч. Вот, черт побери! Да ты, видно, и вправду леший! Где ж ты ее взял?
— Не я. Ника. Это он у нас лешак. Тут ты прав.
Я подошла к мужчинам и, смущаясь, улыбнулась им по очереди.
— Доброе утро, Слава.
— Доброе утро… А мы уж чуть было не схоронили тебя, голуба-душа.
Я ахнула, а он заторопился рассказывать:
— Твоих-то ребят еще позавчера вечером бугай Петренковский привез. Напились, говорит, буянить начали. Хозяин, мол, и велел отправить. А Мария Александровна, де, решила задержаться. Ну, я чего? Решила, так решила. По телефончику отзвонил — спит, говорят. На часы глянул — и то, ночь на дворе. Звоню утром — ушла рыбачить с хозяином. А тут и твои мужики оклемались. А как оклемались, оператор сразу ко мне. Зеленый весь, худо человеку, но упорный. Говорит, опоили нас какой-то дрянью — с обычной водки, мол, так не дурею. Я было усомнился. Видел, как он у нас-то за воротник закладывал. А он нет, гнет и гнет свое: опоили и все тут, а раз опоили, значит, Мария Александровна в беде. Давай, говорит, всех в ружье!
Я прониклась благодарностью к этому, в общем-то, малознакомому мне человеку. А Ильченко тем временем продолжал, захлебываясь и размахивая руками, так что его полковничьи звезды, сияя на утреннем солнышке, и вправду вроде как начинали слепить. Или все дело было в слезах облегчения, которые внезапно навернулись мне на глаза?
— Ну-ну, Мария Александровна, — рыжебородый хозяин приобнял меня за плечи. — Пойдемте в дом. Мариша на стол накроет. А то и не по-людски как-то… Гостей держу на улице. Там и доскажешь, — это уже к Ильченко.
Через пять минут мы уже сидели за широким столом, Марина Ильинична, ступая бесшумно и легко, несмотря на свой довольно-таки солидный вес, расставляла приборы, а Слава, наконец-то освободившийся от фуражки, явно сильно мешавшей ему все это время, досказывал свою историю.
— Ну в ружье, не в ружье, а к Петренке пару БМПшек послал. Знаю я его, паразита. Ребятки шумнули, братву построили, везде пошарили, звонят — нет гостьи-то, пропала. Тут Петренко виниться начал. Сам понимаешь, со мной ему ссориться не резон… Во-от… Говорит, дескать, не досмотрели, заплуталась где-то столичная пташка, городская. Только на минутку и отлучилась-то по малой, значит, нужде. Глядь, и след простыл. Искали, искали — нет, словно леший утащил, — Ильченко облегченно рассмеялся, поглядывая на тихонько проскользнувшего в горницу Никиту. — Да… А знаешь, Маша, Михайло лешака этого своего в честь нашего тогдашнего лейтенанта, твоего Ники назвал.
Я изумленно распахнула глаза и перевела взгляд на столь же удивленного хозяина дома.
— Так вы, что ж, не познакомились? — Ильченко даже крякнул раздосадованно. — Ах ты медведина! Такую гостью принимаешь, а…
— Постой долдонить. Толком говори.
— Это ж дочка Луневская младшая. Сидишь в своем лесу…
— Замолч! — опять рыкнул Медведь Иванович, и задумчиво осмотрел меня, словно прикидывая что-то. — На могилке-то хоть бываешь?
— Бываю, как не бывать? — улыбаясь от уха до уха, откликнулась я.
Ильченко тоже тихонько хихикнул, и строгий хозяин зыркнул на нас, как на разыгравшихся не к месту детей. А я внезапно задумалась о существовании неких то ли астральных связей, то ли духовных сплетений, нитей судьбы, в конце концов. Мальчик, названный в честь похороненного заживо монаха, принявшего обет молчания, оказывается глухонемым… Кто чью вину искупает? Кто чей крест несет? Как и на ком отразится то, что мне и в этот раз удалось спастись, выжить?
— А? — это Ильченко дотронулся до моей руки, и я вздрогнула, словно просыпаясь.
— Сама расскажешь или мне?
Он явно горел нетерпением, и я, улыбнувшись, позволила ему посвятить друга в последние новости.