Он наконец отпускает мою руку, чтобы я могла подписать документ. Я его не читаю, во-первых, потому что без очков это будет непросто, а во-вторых, мне наплевать. Я подписываюсь: Жанна Дерамо. Вернее, Жанна и неразборчиво. Он спрашивает дату рождения, я старю себя на два года, как и для Лебалека. Говорю, что родилась в Гренобле. Он заполняет форму и засовывает к себе в карман. Достает из ящика стола ключи от студии и говорит мне:
– Я провожу вас, чтобы проверить инвентарь по описи.
Переминается с ноги на ногу, поглядывая на мою грудь, как будто не может больше сдерживаться и готов броситься на меня или же просто умирает от желания пи́сать.
На сей раз он везет меня на улицу д’Юбак в своей новенькой СХ. Говорю, что хочу пить. Прежде чем карабкаться на четвертый этаж, мы заходим в кафе неподалеку. Он пьет пиво, как Лебалек, разве что нажимает на кнопку часов, прежде чем решиться. Объясняет, что пьет аперитивы только после семи тридцати. Нас еще не обслужили, а он вынимает деньги, чтобы рассчитаться. Я цепляюсь обеими руками за стойку, сердце просто выпрыгивает из груди, не понимаю, как мне удается не заорать во все горло. Я была уверена, что узнаю, боялась увидеть его, но от этого еще хуже: я его вижу. Точь-в-точь, как описала мать, и от одного этого у меня стынет кровь. Это золотая монета в оправе из двух колец того же металла, которые защелкиваются между собой.
– Сколько с меня?
Словно издали слышу издали голос Туре, потом он спрашивает:
– Вам нехорошо?
Я делаю вдох, и сердце начинает снова биться. Я говорю:
– Нет, это от жары.
Нам подают напитки, и я медленно пью свою минеральную воду с мятой. Он берет сдачу. Смотрю, как он аккуратно складывает купюры. Я говорю как можно естественнее:
– Какой у вас красивый зажим для денег. Наверное, ценный.
Он показывает мне его, не выпуская из рук. И говорит с мерзкой улыбкой:
– Эта монета – наполеон.
И все. Боюсь, что он может что-то заподозрить, если я не остановлюсь, но это сильнее меня.
– А где вы его купили?
Он делает неопределенный жест над головой:
– Он у меня уже сто лет. Подарил один друг, итальянец.
Слова застревают у меня в ушах, пока он рассматривает вещицу, что-то вспоминает, отпивает из кружки. И говорит:
– Мы вместе с ним проворачивали одно дело. Но он уже умер, бедняга.
Он качает головой и прячет деньги в карман. А я смотрю на его пиво. Инстинктивно придвигаю к себе сумку, которую положила слишком далеко от себя на стойке. Сумка меня успокаивает. Я хотела убить их обоих сегодня вечером, но знаю, что этого делать не надо. Секретарша кофе-с-молоком, имя которой я вдруг забыла, опишет клиентку – та звонила и хотела увидеть босса. Нужно набраться терпения, дать ей меня забыть.
И все же. Из-за этого зажима для денег почему-то все стало вдруг невозможным. Я не смогу теперь подняться с ним вдвоем в студию, просто не выдержу. Не смогу отталкивать от себя его волосатые ручищи. Я знаю, что схвачу лопату и буду бить его по голове, бить до тех пор, пока он не останется лежать неподвижно среди грязи и прелых листьев. Я пытаюсь за что-то зацепиться левой рукой и слышу крик.
А потом я лежу на полу в баре, и вокруг куча людей. Кто-то говорит:
– Не трогайте ее! Нужно вызвать «скорую». Главное, не трогайте ее.
Он не умер. Мама сказала, что он не умер. Он не может двигаться, не может говорить, он ничего не скажет полиции. Я не была с ним в лесу, вот и все. Он упал с лестницы, подрезая ветки на дереве. Нужно ждать. В больнице маме сказали, что нужно ждать. Я лежу на полу в баре. Я знаю, где я нахожусь. В Дине. Я говорю:
– Где моя сумка? Дайте мне мою сумку.
Мое платье страшно испачкается. Эль не должна плакать. Я уверена, что смогу подняться.
Уже почти восемь, когда мы выходим из бара. У меня, наверное, вид как у утопленницы. Волосы прилипли ко лбу и к вискам. Они пытались заставить меня отхлебнуть коньяку, но я выплюнула. Дали мне крепкий кофе. Болит затылок. Но мир вокруг перестал кружиться. Я говорю точь-в-точь, как моя дуреха-мать:
– Ой, столько хлопот из-за меня.
Он говорит:
– Вовсе нет.
Просто я его напугала. У меня часто бывают такие недомогания? Я отвечаю:
– Нет, это все жара, меня укачало в машине, ну и нервы.
Я выбрасываю одну ногу перед другой, как Горе Луковое, когда она возвращалась из туалета, сняв лифчик. Бедная дурында уже, наверное, вышагивает взад-вперед по тротуару. Внезапно мне кажется, что я отдала бы все на свете, чтобы сейчас, немедленно оказаться рядом с ней.
Мы останавливаемся перед обветшалым зданием, и Туре спрашивает, с тревогой вглядываясь в мое лицо:
– У вас будут силы подняться по лестнице?
Я киваю в ответ. Когда я хватаюсь за перила, он выпускает мою руку. Он идет за мной, но не думаю, что его сейчас интересуют мои ноги. Должно быть, у него была масса времени сосредоточить на них свое внимание, пока я валялась на полу в баре, у него и еще у полусотни зрителей. Я останавливаюсь на третьем этаже, чтобы передохнуть, а он говорит:
– Не торопитесь. Дышите глубже.
В конце концов он отпирает дверь студии, и я сразу же устремляюсь в туалет.
