Здесь долго сохранялись осколки деревенского Парижа — «бал-мюзетт», где усатые аккордеонисты в кепках и жилетах, засучив рукава, жарили яву и пасодобль. Теоретически, вход на бал «дю Пти-Жарден» на площади Клиши был бесплатным, хотя за жетоны на танец надо было платить. Но фраеров пускали по выходным, а на неделе — лишь «бродяг» и девушек. Это даже гуманно: фраерам на работу с утра, пусть выспятся. Знаменитый аккордеонист, «белый цыган» Жо Прива вспоминал: «Ну и рожи были у этих шустряков! Шмаровозы, скокари, домушники… Кобел Морис вставила бриллиант в клык своей собаки…» Бал до конца 1950-х считался «школой преступности» для любознательной молодежи.
Любимое, кстати, заведение юной Пиаф.
Некоторые страны так «удачно» расположены, что их утюжат все без исключения великие завоеватели. Пигаль — такая страна. Ее все время кто-то завоевывал.
Некоторые интервенты растворились бесследно. Аргентинские жиголо, махнувшие танго на тысячи девушек, вывезенных на панель Буэнос-Айреса. «Белые русские» с руками, трясущимися от кокаина и многолетней привычки стрелять из пулемета. В 1944 году — янки-дезертиры: никто так и не понял, зачем латинос Тони Рамирес учинил резню в баре «Л’Эскаль» на улице Виктора Массе.
Зато в 1930-х Пигаль покорили пижоны в синих костюмах в полоску: белые галстуки с жемчужными булавками, двухцветные ботинки, «борсалино», приклеенные к вискам локоны. «Корсиканцы», которые на самом деле были марсельцами, и «марсельцы» — на самом деле макаронники из Ниццы. Жозеф Рокка-Серра, Венсен Баттестини, Андре Антонелли — не имена, а музыка — познакомили Пигаль с героином.
Победили они не без боя — в прямом смысле слова. Улицу Пигаль прозвали «бульваром лежащих рядком» — кудрявый синоним «кладбища».
На заре 11 февраля 1932 года на улице Фонтен подобрали пятьдесят стреляных гильз. Истинные парижане окопались у дома номер 16-бис, бара «Зеллис», корсиканцы — у дома номер 23: проще говоря, палили через улицу, почти в упор. А все из-за того, что «Рыжая Мими» перешла в корсиканскую конюшню: южане — такие неотразимые. Наутро Пигаль скорбела о вечной, как всем казалось, бомжихе Жанне, по обыкновению устроившейся на ночлег под листами картона: то ли рикошет, то ли ее не заметили. Бомжихой она осталась и после смерти: своих убитых и раненых стрелки оперативно эвакуировали.
Пальба шла лет пять. Победив автохтонов, корсиканские атаманы Жан Поль «Гранд» Стефани и Анж «Ангел» Фоата, как водится, передрались в своем кругу. Бар «У Данте» выглядел как больной оспой из-за обилия пулевых отметин на стенах. Однажды Ангел заночевал на кладбище, поджидая Гранда. Выпущенный на рассвете из тюрьмы, тот первым делом отправился на могилу жены, убитой туберкулезом за время его отсидки, но отделался простреленной шляпой. Газетчики возмущались попранием национальных традиций: новые хозяева Пигаль предпочитали кольты. Это уже не Париж, а какое-то Чикаго-на-Сене.
Одна война сменяла другую — всех и не перечесть. В конце 1940-х марсельцев и корсиканцев выжмут «арабы», которыми Пигаль считала североафриканских евреев. В 1950-х алжирцы подомнут всяких прочих марокканцев, обложив Пигаль революционным налогом в пользу Фронта национального освобождения.
В отличие от этих завоевателей, немцы покой Пигаль не смущали. Годы оккупации — едва ли ни самые веселые в ее истории. В «Ле Гран Же» на улице Пигаль, 58, счеты сводили так часто, что военная комендатура категорически предписала вермахту обходить кабак за версту. В 1941 году свели счеты и с его хозяином по имени, вы не поверите, Люсьен Фюрер. Газеты заливались: «Фюрер убит!»
«Ле шапито» — кабаре в виде циркового шапито под красно-белым куполом — облюбовали гестаповцы. Его хозяин, двадцатишестилетний «Жанни» Росси был родней Тино Росси и корешем Лафона. Заодно он работал на Сопротивление: через его заведение текло оружие для подполья. Пока господа офицеры наслаждались танцовщицами с голой грудью, гардеробщики изучали карманы их шинелей, а официанты подслушивали.
Узнав, что гестаповец-маньяк «Красноносый» Шав и некто Шеше хотят убить Ива Монтана — а чего это он по-английски поет, — Росси пристрелил Шеше прямо перед входом в кабаре. Поступок настоящего патриота и рачительного хозяина, рисковавшего потерять восходящую звезду. Жанни вообще был большой фантазер: примерялся, как бы взорвать, к чертовой матери, гестапо на улице Лористон. Не срослось.
А где-то на заднем плане великолепного и кровавого оккупационного карнавала наигрывал на пианино в бандитском кафе «Гаварни» курьезный тип, исключенный из Технической школы фотографии и кино по обвинению в ее поджоге и решившийся от отчаяния в двадцать восемь лет начать актерскую карьеру. Звали его Луи де Фюнес.
Пигаль ежечасно доказывала: судьба — индейка.
