— На таком «Мерседесе» до Киева хочешь доехать? — Чеченец Адам вытаскивал из багажника запасное колесо.
Кто как мог, все помогали водителю. Косматый колдун, набрасывая ключ на болт, оглянулся на них сердитыми глазами:
— Боженька вам знак подает. Не пускает. А вы, дураки, свою смерть торопите. Обратно в гробах вернетесь. Поворачивайте, пока не поздно. Чтобы мамки ваши слез не лили.
— Да что ты, отец, нас хоронишь. Мне батюшка сказал: «Ступай, послужи Отечеству и матери нашей православной церкви». Казак для войны рожден. «Грудь в крестах или голова в кустах» — так наши деды говорили. — Лубенко молодцевато погладил золотой царский ус.
— Чего говоришь! Если я в Донбасс не доеду и в село вернусь, в меня плевать будут. Мама сказала: «Отомсти за брата». Мне «калашников» дайте, гробы хохляцкие пустыми не оставлю. — Чеченец Адам обнажил в злой улыбке яркие зубы.
— Имам брата Виктор, — серб Драгош желал объясниться, — е из Воронеж. Братушка Витя был, Воронеж. Борио у Сараево… Воевал Сараево. Пуца из топи офи…. Из пушки стрелял точно. Ему пуля сюда. — Серб Драгош ткнул себя пальцем в глаз. — Он Сербиа помог, я Россия помог… Ти мой брата. Вы мои братушки.
— Никогда на себе не показывай. А то и тебе в глаз запуляют, — поучал его калмык Валерий. — Правильно говорю? — обратился он к осетину Мерабу и каталонцу Аурелио.
Осетин сурово кивнул, а каталонец, не понимая языка, певуче загудел, зарокотал. Поднял сжатый кулак:
— Венсеремос!
Колесо сменили. Все уселись и двинулись дальше. Пригороды кончились, а вместе с ними многополосная трасса. Затряслись на разбитом асфальте, среди вечерних полей, зеленых, золотистых и розовых. Миновали чахлую рощу и покатили по проселку среди пыльных бурьянов. В сумерках достигли поля, на краю которого стоял «КамАЗ» и ходили люди.
Колдун заковылял к ним и вернулся назад с человеком, который сиплым, простуженным голосом произнес:
— Я говорил Зубатому. Больше пяти не возьму. Мне что, боекомплект выкидывать?
— Я тебе заработок добываю, Колун. Ты «спасибо» скажи, — сердито ответил колдун. — Давайте, сыночки, вылазьте. Теперь вот этого слухайте, а я домой. — Сел в автобус и укатил, брызнув из бурьяна хвостовыми огнями.
— Слухай сюда. — Человек по кличке Колун сделал сгребающий жест. Он был в камуфляже, тяжелых бутсах. В сумерках его лицо казалось бесформенной глыбой. — Дорога часов шесть, как придется. «КамАЗ» без брезента. Если что, через борт сигайте, и деру от машины. А то накроет. Сидеть будете на боекомплекте. Одно попадание, и яйца ваши по степи собирать. Не курить. Укры в засаде вас по сигаретам вычислят. Снайперы. У меня всё.
— Оружие где дадут? — спросил Лубенко. — Чем отбиваться?
— Я все сказал. — Колун повернулся и двинулся к «КамАЗу».
Чеченец Адам отошел в сторону.
Достал с груди платок. Постелил на землю. Ступил на него и стал молиться. Стоял недвижно, поднеся ладони к ушам, словно ловил витавший в небе звук. Прижал руки к груди, будто удерживал уловленный звук. Опустился на колени, чуть возвышаясь над бурьяном, как недвижное изваяние. Упал ниц, скрываясь в травах, и там, где он только что был, темнокрасная, пламенела заря. Вновь поднялся в рост, высокий, темный, заслоняя зарю.
Рябинину казалось, что молитва чеченца колеблет темные травы, раздвигает сумрак, порождает трепет зари. Ему чудилось, что над молящимся начинает брезжить лазурь. В эту лазурь неслась бессловесная хвала Творцу, который привел их в ночную степь, вырастил в степи травы, зажег зарю. Кто ведет их на войну и не оставит в минуту опасности. А в минуту смерти унесет их души в лазурь.
Рябинину хотелось устремить свою молитву в открывшееся над головой Адама пространство. Соединить свое моленье с его чеченским моленьем. Сочетаться с ним немеркнущей зарей, вянущими травами, негасимой лазурью. Тронув нательный крест, он молился, сливая свою молитву с молитвой чеченца. Верил, что оба они неразлучны в лазури.
— В машину! — рыкнул провожатый. И все повскакали в кузов.
— А где Украина? — спросил Рябинин, пробегая мимо предводителя.
— Считай, ты уже в Украине.
Грузовик катил по бездорожью, с робким светом подфарников. В кузове было тесно, сидели плечом к плечу. На кочках постукивали зарядные ящики, то ли с минами, то ли с танковыми снарядами. Рябинин чувствовал рядом плотное тело осетина Мераба, которое то наваливалось на него, то отстранялось. И эти колыханья, трясенье снарядов, ямы и бугры бездорожья были тревожными ритмами, которыми встречала их воюющая земля.
Была ночь, только на западе слабо синела заря. Ветер летел из степи, и Рябинин чутко вдыхал, стараясь по запахам, словно зверь, угадать, что скрывает окрестная тьма. Пахло сыростью и тленьем, когда грузовик ухал в водяную рытвину. Пьяно, с легким жжением ноздрей, благоухали раздавленные полыни. Вдруг налетали сладкие медовые ароматы, где-то рядом проплывало поле подсолнечника. Иногда ему мерещился запах дыма, то ли мирного домашнего очага, то ли далекого пожара.
