Рябинин услышал дребезжащий металлический звон, падающий из бледного неба. Пошарил глазами, отыскивая в пустоте серый треугольничек самолета. Следил, как отточенно и беспощадно мчится штурмовик к невидимой цели. Из лесопосадки, сквозь чахлые тополя взметнулась белая курчавая щупальца. Понеслась, догоняя в синеве самолет. Соединилась с ним, превращаясь в бледную вспышку. Негромкий хлопок долетел до земли. Там, где мчался самолет, возникла пышная кудрявая папаха. Белесые космы стали распадаться, тянуться к земле. А над ними появился белый, прозрачный, похожий на зыбкую медузу парашют. Раскачиваясь, стал опускаться, сносимый воздушным потоком в сторону села.
— Ага, «мусор», отстрелили яйцо! — Жила, ликуя, воздел руки, словно звал к себе парашют. — Ко мне, ко мне! Я тебе второе яйцо оторву!
Из домов, из развалин высыпал народ. Смотрел, как падают далеко на поле дымящие осколки самолета. Как раскачивается парашют, и под куполом, похожий на летучее семечко, темнеет летчик.
— А ну, давай, гони! — Жила заскочил в кузов грузовичка, хлопнув кулаком по кабине. — Мы его заберем!
В кузов с ловкостью и азартом ловца успел заскочить ополченец Завитуха. Рябинин разглядел, как у него и у Жилы глаза сверкают одинаковым охотничьим блеском.
Народа на улице становилось все больше. Старухи, старики, малолетки, прервавшие дневной отдых ополченцы. Шумели, указывали кто в небо, кто за село, кто в поле, где далеко, чуть видные, курились обломки.
На улицу влетел ошалелый грузовичок. За крышу кабины, в рост, держались Жила и Завитуха. На коленях, окруженный пузырящимся шелком, стоял пленный летчик. Он был без шлема, в синем лётном комбинезоне. На худом лице кровенели ссадины. Синие глаза безумно вращались. Руки были связаны за спиной обрезком стропы, и ее конец намотал на кулак Жила.
— Давай, вылазь, «мусор»! — Жила пихнул ногой пленного, тот неумело стал перебираться через борт. Упал, и Жила дергал за стропу, понукая: — Вставай, сука укропная! Погляди народу в глаза!
Пленный стоял на коленях, вращая шеей, со связанными руками. Начинал клониться, но Жила дергал стропу, словно взнуздывал его, не позволяя упасть.
— Смотрите, люди, на эту суку укропную! Это он, сука драная, вас бомбил, сжигал заживо! Он смотрел сверху, где играют детишки, и кидал бомбу, и у детишек отрывало ручки и ножки! Он смотрел, где дом получше и сад покрасивше, и пускал ракету, так что погибали всей семьей, а мертвецов хоронили прямо в саду, у поломанных яблонь! Теперь он ваш, сука укропная. Больше не сможет вас убивать! Хотите, башку ему оторвите! Хотите, повесьте! Если попросите, я ему пулю в мозг всажу!
Люди стояли, обступив пленного, боясь перешагнуть невидимый круг, словно от летчика исходила мертвящая сила, продолжавшая губить и мучить.
Рябинин смотрел на оглушенного летчика и думал, не тот ли он, кто направил ракету на его товарищей из батальона «Марс»? И эта жуткая воронка, по краям которой лежали обрубки тел, липкие кишки, оторванные головы, — не он ли убийца его друзей?
— Я русский, — произнес летчик, стоя на коленях. — Русский я, Терентьев Василий. Не по своей воле! Приказ!
— Ты, сволочь, не русский, а блядин сын, — просипел старик с костяными глазницами, на дне которых стояли непросыхающие темные слезы. — Мою Марфу Никитичну убил, я ее по саду два дня собирал.
— Ой, люди мои горькие, и за что нам така беда! — Женщина в мятом платье, под которым болтались вислые старушечьи груди, заломила руки: — Жили, робили, грошы были, хлиб був, что нужно, купляли! Все пожгли, поломали! Деток поубивали! Кто не убег, того разбомбили! На кладбище земли не хватает, в садах хороним! И за что на нас такие гады напали, бомбят и пуляют! Пусть бы им бомбой по голове залепило!
— Воны русские, а хуже нимцев! Воны нас со свиту сгоняють! Шо нам с им робить? Убить его, биса! — Изможденная женщина с длинными худами руками кинулась к пленному и стала бить его костяными кулаками. — Бис ты, бис и есть!
Пленный уклонялся от ударов, крутил головой, повторяя:
— Русский я, русский! Терентьев Василий Петрович!
— Врет! Не русский, а фашист кровавый! — неистово и радостно крикнул Жила, дергая за веревку. — Бей фашиста кровавого!
Этот сумасшедший радостный крик колыхнул людей. Они кинулись к пленному. С визгом, бранью, вздымая и опуская кулаки, люди стали молотить летчика, рвать на нем волосы. Кидали в него камнями, горстями пыли. Били кольями, принесенными из домов шкворнями. Старуха в растерзанной кофте воткнула в пленного ножницы. Мальчик с белесой головкой царапал ему лицо.
Жила, отпустив веревку, отступил и смотрел, как убивали пленного.
Рябинин то хотел кинуться в толпу и заслонить пленного от ударов. То порывался убежать, чтобы не видеть ужасную казнь. То чувствовал, как в него вселяется слепая зверская ярость, подобная той, что бушевала в толпе.
— А ну, дайте мне гада! — Из проулка выскочил нечесаный мужик в грязно-белой рубахе с шитым воротом, тот, что вчера самозабвенно танцевал под аккордеон. В руках его была охотничья двустволка. — Расступись!
