Один официант за стойкой, пятеро одиноких посетителей врассыпную по всему помещению. Я выбрал место, уселся и попросил принести мороженое и кофе. Пожалуй, на общем фоне столь скромный заказ выглядел несколько подозрительно, но Фриц так меня избаловал своей стряпней, что я в принципе не мог обедать в какой-то забегаловке. В 20.12 мороженое закончилось, а чашка с кофе опустела; пришлось повторить заказ. Я почти прикончил вторую порцию, когда в закусочную вошел какой-то парнишка, огляделся по сторонам, направился ко мне и поинтересовался, как меня зовут. Я ответил, он протянул мне сложенный лист бумаги и развернулся, чтобы уйти.
Парнишка с виду был очень молоденький, только-только со школьной скамьи, и я не стал его удерживать, решив, что тип, с которым мне предстояло встретиться, никак не может оказаться полным кретином. Развернув листок, я увидел аккуратно выведенные карандашом буквы:
Я расплатился по счету, вернулся к автомобилю, нашел записку там, где и было указано, снова залез в машину, включил свет и прочел текст, написанный тем же почерком:
Мне все это не слишком понравилось, но стоило признать: инструкции были составлены довольно умно. Одно из двух: или я приеду на встречу без всякого «хвоста», или никакой встречи не будет. Дождь между тем уже лил вовсю. Включив мотор, я сквозь мокрое стекло смутно различил, что водитель Сола все еще ковыряется в карбюраторе, но мне пришлось, конечно, воздержаться от того, чтобы опустить стекло и помахать им обоим на прощание. Сжимая инструкцию в левой руке, я подъехал к перекрестку, подождал, пока светофор не сменит сигнал, и повернул направо, на Одиннадцатую авеню. Поскольку мне не запрещалось держать глаза открытыми, я смотрел по сторонам, и, тормозя на Пятьдесят второй у очередного перекрестка, заметил черный или темно-синий седан, который отъехал от обочины позади меня и медленно покатил в мою сторону. Я принял как данность, что в седане сидит соглядатай, и продолжал послушно следовать указаниям, стараясь не гнать, пока не достиг Пятьдесят шестой улицы и не повернул направо.
Хотя нам обоим постоянно приходилось тормозить на светофорах, я никак не мог разглядеть номера на черном седане – вплоть до остановки на перекрестке Тридцать восьмой улицы и Седьмой авеню, когда я понял, что номеров этих просто-напросто не было. На том же углу, завидев копа-патрульного, я призадумался: может, стоит выпрыгнуть из машины, позвать его и вместе наброситься на водителя седана? Если там сидел душитель, неплохо было бы отправить его в Четырнадцатый участок для беседы по душам. Но, хорошенько обдумав такую возможность, я отверг ее, и, как выяснилось чуть позже, правильно сделал.
Парень в седане вовсе не был душителем, и вскоре я это понял. На Двадцать седьмой улице отыскалось отличное местечко для парковки прямо перед домом 814, и я не видел причин не воспользоваться подвернувшейся мне возможностью. Седан прижался к тротуару прямо позади. Заперев свою машину, я подождал немного, но мой сопровождающий проявил терпение, так что я сделал все по инструкции: поднялся на крыльцо обветшалого кирпичного дома и пять раз постучал в дверь. Слабо освещенный холл по ту сторону пыльной стеклянной панели выглядел пустынным. Пока я всматривался в полутьму за дверью, раздумывая, как быть: постучать снова или, наплевав на инструкции, нажать кнопку звонка, – позади послышались чьи-то шаги, заставившие меня повернуться. На пороге стоял мой соглядатай.
– Что ж, мы на месте, – бодро заметил я.
– Черт, я чуть-чуть не отстал на одном из перекрестков, – с обидой сказал он. – Давай сюда записки.
Я передал ему оба листка – все улики, какие имелись в моем распоряжении. Пока он разворачивал их, чтобы взглянуть, я рассматривал его самого. Это был мужчина примерно моего возраста и роста, худой, но мускулистый, лопоухий, с багровой бородавкой справа на подбородке.
