– Даже при дворе?
– При императоре Иосифе он был любимцем двора.
– А потом?
– А потом начались эти неприятности во Франции. Даже мне пришлось в 1809 году бежать из Вены от Наполеона. Как раз в тот год, когда я вышла замуж за Ниссена.
– Значит, вы не считаете, что двор в какой-то степени виновен в его смерти?
– Что вы хотите сказать? – Констанца вновь насторожилась.
– Ведь новый император и дворяне позабыли о Моцарте? Проявили к нему полное равнодушие. К концу его жизни.
– Многие позабыли о нем. Но не все. Последние несколько лет жизни с Вольфгангом были самыми тяжелыми для меня. – На лице ее появилось грустное выражение, всем своим видом она хотела показать, как много ей пришлось выстрадать. – Когда он заболел в последний раз, у меня было предчувствие беды. Сколько мучений выпало на мою долю!
– И Сальери тоже о нем позабыл? – спросил Джэсон.
– Сальери болен. А я знаю, что значит болеть. Я тоже долгое время болела. Всю свою жизнь с Вольфгангом я никогда не чувствовала себя здоровой. А когда слег он, это явилось для меня последним ударом. Я едва выжила, – грустно прошептала она.
И живешь уже тридцать три года, подумал Джэсон, и при том имеешь прекрасный вид.
– И много вы с тех пор болели, госпожа Ниссен? – спросил он.
– К счастью, нет, Ниссен только и делает, что заботится обо мне.
– Но вы поженились лишь в 1809 году.
– Стоит вам стать известным человеком, как о вас начинают говорить бог знает что.
– Люди не перестают удивляться, почему Моцарт так безвременно скончался. Он умер таким молодым, – сказал Джэсон.
– В тридцать пять лет? – удивилась Констанца.
– Разве это старость? И так внезапно, неожиданно.
– Его лечили лучшие доктора, – решительно объявила Констанца.
– Вы хорошо знали доктора, который его лечил? Вы его сами выбрали? Это был опытный доктор?
– Опытный! Клоссет считался самым модным доктором в Вене! – Констанца вспыхнула, уничтожающе посмотрела на них, словно они запятнали ее безупречную репутацию. Она жаждала оправдаться и, презрев всякую сдержанность и осторожность, сказала:
– Я никогда не забуду той минуты, когда узнала, что Вольфганг серьезно заболел. Как смеют они обвинять меня в равнодушии, не испытав ничего подобного! Пусть поставят себя на мое место. Меня все покинули, когда я больше всего нуждалась в помощи. – И Констанца начала изливать свою душу.
– Это случилось в ноябре 1791 года, Вольфганг упросил меня остаться в Бадене после конца сезона. Я принимала там ванны, лечила свое слабое здоровье, тамошние воды хороши против подагры, ревматизма, паралича, всяких спазм, нервных расстройств, головных болей, болезней ушей, глаз и желудка. Мы с Вольфгангом верили в их целебные свойства, и я знала, что он не хочет торопить меня с возвращением.
Поэтому когда младшая сестра Софи срочно известила меня, что с Вольфгангом плохо, я поскорее вернулась в Вену. Путь не занял много времени, ведь от Вены до Бадена всего четырнадцать миль. В квартире на Раухенштейнгассе Вольфганг лежал в постели без сознания.
Софи сидела у его кровати. Он уже давно болен, сказала она, и я рассердилась на Вольфганга, что он мне ничего не сообщил. Но Софи не потеряла присутствия духа, она с самого начала позвала нашего семейного доктора Клоссета.
– Клоссет считался хорошим доктором? – перебил ее Джэсон.
– Самым лучшим, – раздраженно подтвердила Констанца. – Я же сказала вам, что Клоссет был самым модным доктором в Вене. Он был немногим старше Вольфганга, и когда мне его рекомендовали, он был известен во всей империи. Он пользовал многих знатных особ. Клоссет состоял личным лекарем князя Кауница, за что получал ежегодно тысячу гульденов; он лечил фельдмаршала Лоудона, нашего героя и полководца; к нему обращались даже члены императорской семьи. Я сделала верный выбор. Между прочим, Клоссет прекрасно говорил по-французски и по-итальянски.
– Кто его вам рекомендовал? – спросил Джэсон.
– Барон ван Свитен. Директор придворной библиотеки И цензор.
– Пользовался ли барон благосклонностью нового императора Леопольда?
– Иосиф к нему относился лучше. Отчего это вас интересует?
– Я спросил к слову. Каков же был диагноз Клоссета?
– Он ничего не мог сказать, – вздохнула Констанца. – Мне кажется, он так и не определил болезни.
– А по-вашему, госпожа Ниссен? Что же у него было? Она недоуменно покачала головой.
– Для меня это тоже осталось загадкой.
Дебора сделала знак Джэсону, чтобы тот замолчал, и Констанца возобновила рассказ.
– Софи сказала мне, что Вольфганг заболел после того, как съел какое-то кушанье. А ведь ему приходилось быть очень разборчивым в пище, но спросить, что такое он съел, я не могла, потому что когда он пришел в себя и увидел меня возле постели, то так обрадовался, что я не осмелилась его огорчать. Но позже Софи рассказала, что его тошнило и от любой пищи теперь открывалась рвота. Как-то вечером он снова впал в беспамятство, а когда пришел в себя и увидел у постели Клоссета, то воскликнул:
«Неужели меня отравили? Плохой пищей, доктор? На ужине у Сальери?»
Клоссет смутился и в растерянности ответил: «Чепуха! Это невозможно. Вы просто расстроены, Моцарт».