„Верно, Седельницкий теперь сожалеет, что не запретил концерт, – шепнул мне доктор Лутц. – Теперь на произведения Бетховена уже никто не наложит запрета“.
Через несколько недель концерт повторили, и все обошлось мирно, без вмешательства властей.
– И Бетховену заплатили сколько он хотел? – спросила Дебора.
– Нет. Его ожидало сильное разочарование. Хотя доход от концерта составил более двух тысяч гульденов, после уплаты всех расходов ему причиталось всего лишь четыреста гульденов. Бетховен был страшно рассержен. Но, может, именно поэтому он с особым вниманием отнесется к заказу на ораторию. Ну, а вы, господин Отис, что вы решили насчет собственных денег?
– Я хочу поместить их в ваш банк. Когда мы здесь окончательно устроимся.
– Прекрасно. Вы об этом не пожалеете.
Лицо Гроба засияло благожелательной улыбкой, и Джэсон осмелился попросить:
– Я буду вам очень обязан, если вы сумеете поговорить с Губером относительно наших паспортов.
– Теперь-то вы, наконец, поверили, что Моцарт умер естественной смертью?
Джэсон кивнул, не желая продолжать разговор на эту тему из боязни проговориться.
– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пообещал банкир.
– Благодарю вас. Я думаю переехать из гостиницы. К тому же очень обременительно докладывать в полицию о каждом своем шаге.
– Вы недовольны комнатами?
Не мог же он признаться Гробу, что квартиру их подвергли обыску, и Джэсон снова лишь кивнул в ответ.
Но Гроб, желая подчеркнуть свою значимость и показать, что его не стоит недооценивать, заметил:
– Что ж, вы правильно решили. Вам будет куда удобней жить на частной квартире. Ключи от нее будут находиться только у вас.
Заметив смущение Джэсона, Дебора поспешила ему на помощь:
– Господин Гроб, вы так и не докончили свой рассказ. Я не поняла, отчего поведение Бетховена чуть было не вызвало скандал?
– Сомневаться в необходимости цензуры было с его стороны неразумно. Следует уважать установленные правила приличия, а он мог вызвать своим поведением общественные беспорядки. Его музыка могла послужить поводом к публичному проявлению недовольства. Его республиканские взгляды хорошо всем известны. Чересчур восторженные аплодисменты могли привести к нежелательным последствиям.
– И это все из-за того, что он добился исполнения двух своих сочинений? – с неодобрением спросил Джэсон.
– Музыка тут ни при чем. Дело в том, что Бетховен вел себя вызывающе. Именно этому более всего и аплодировал зал. Его произведения со временем все равно бы исполнили. Раньше или позже.
Музыкальный мир Вены до сих пор представлялся Джэсону щедро населенным талантами. Но рассказ Гроба и то раздражение, с каким он отвечал на их вопросы, стараясь при этом сохранить внешнюю пристойность, заставили Джэсона поверить в реальность опасностей, грозящих композиторам.
Вид у Гроба вдруг снова стал задумчивым. Он сказал:
– Вам нужно послушать бетховенскую музыку. Ее исполняют на следующей неделе, вместе с симфонией Моцарта и сочинением Шуберта, нового молодого композитора. Будет весьма кстати, если при встрече с Бетховеном вы сможете поговорить о его музыке. Я могу сопровождать вас на концерт.
Понимая, что это шаг к примирению и что, несмотря на разногласия, банкир оказался ему полезен, Джэсон поблагодарил:
– Вы очень любезны, господин Гроб.
– Венцы самый музыкальный народ в мире, – с гордостью объявил Гроб.
– Поэтому мы сюда и приехали.
– Разумеется, Вы очень настойчивый молодой человек. – И после долгой паузы банкир добавил: – Если концерт и явился в какой-то степени демонстрацией чувств, то в общем все сошло благополучно. Хотя публика и перешла пределы дозволенного. Что ж, я должен признать, что симфония дала им для этого повод. Порой бетховенская музыка казалась мне беспорядочным смешением звуков, порой она утомляла, и я до сих пор не имею о ней определенного мнения, но, как ни удивительно, нахожусь под ее впечатлением постоянно. Когда я слушал ее, она казалась мне криком о помощи. Несмотря на оду „К радости“, Бетховен словно возвещал миру о своих страданиях; но теперь я понял, что то не был крик о помощи, ведь он знает, что никто не в силах ему помочь и положить конец его страданиям; то не был даже крик отчаяния, как бы скорбно ни звучала музыка, нет, это была скорее победа над одолевавшими его страхами. Крик шел из самой глубины сердца, его должны были услышать, в нем звучала одновременно надежда и глубокая грусть.
Джэсон чуть было не спросил Гроба, а не испытывает ли он подобные чувства лишь потому, что они его слушают? Но он не спросил, решив, что лучше оставить этот вопрос без ответа.
Гроб казался искренне опечаленным.
Спустя неделю состоялся симфонический концерт. Он был дан австрийским филармоническим Обществом в театре „Кертнертор“. В программе концерта стояли увертюра к „Розамунде“ Шуберта, симфония ля мажор Бетховена и симфония соль минор Моцарта.