И тут с самым дружеским видом Сальери громко сказал:
«Я буду рад помочь вам, но, имейте в виду, ваши республиканские взгляды хорошо известны. Их не одобряют при дворе, и это может вызвать затруднения. Напрасно вы не держали их в секрете».
Я принял этот упрек в свой адрес, стараясь не показать раздражения, и спокойно объяснил:
«Моя симфония „Победа Веллингтона в битве под Витторио“ была исполнена перед тысячами людей в зале Редутов в присутствии русской и австрийской императриц и многих знаменитостей, включая вас. Я благодарен вам за то, что вы дирижировали артиллерией».
«Да, это было внушительное зрелище», – сказал Сальери, довольный собой. Я читал его слова по губам.
«Значит, при дворе возражать не будут».
«Бетховен – придворный музыкант. Дикого зверя наконец приручили!» – полагая, что я не слышу, Сальери разразился смехом. Но я наклонился к нему левым ухом и благодаря иногда случающимся причудам природы, позволявшим мне неожиданно что-то улавливать, возможно, потому, что голос его сделался низким, – я довольно часто еще слышу низкие басовые тона – я его понял. Не обращая внимания на насмешку, я настаивал:
«Так как же, маэстро, вы согласны меня рекомендовать?»
«Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю вам поговорить с влиятельными лицами».
«У кого же узнать мне ответ? У вас?»
Он проводил меня до дверей, облобызал и ответил:
«Не утруждайте себя. Я сам вас извещу».
Бетховен стер со лба капельки пота. Даже и сейчас, подумал Джэсон, эти воспоминания сильно волнуют его. Придя в себя, Бетховен сказал:
– Когда уши больше не слышат, какое это горе. Как будто впадаешь в детство и надо все постигать заново, а надежды на улучшение нет. Ужасно. Если вам повезет, вы… – он замолк, не в силах выразить, что у него на душе. Затем продолжал: – Я ждал и ждал вестей от Сальери, но когда прошло несколько недель и он не дал о себе знать, я понял, что нужно действовать. В конце концов, доведенный до отчаяния, я решил снова обратиться к нему. Мой дорогой покровитель эрцгерцог Рудольф сообщил мне, что не следует больше откладывать, надо поспешить и напомнить о себе при дворе, иначе можно лишиться места.
Еще со времени ученичества у Сальери я знал, что он всегда является домой в час пополудни, так как считает обед основной дневной трапезой, и что он строго и неукоснительно соблюдает этот обычай.
Лакей пытался остановить меня: «Маэстро нет дома, господин Бетховен». Но я, впервые возблагодарив небо за свою глухоту, притворился, будто не слышу, и поспешно прошел в столовую. Сальери сидел за обедом в обществе незнакомой мне красивой молодой женщины, по-видимому, его новой любовницы, ибо его жену и четырех дочерей я знал. Мой приход смутил Сальери. Как обычно, я держал в руках тетрадь и карандаш и, подойдя к Сальери, протянул ему эти предметы. Но он даже не взглянул на них, словно считал это оскорбительным, и сказал:
«Чего вы хотите, Бетховен?»
«Вы обещали сообщить мне о ходе дела».
«Если будет что сообщать», – подчеркнул он и даже не поднялся со стула, а я в растерянности стоял перед ним, словно чурбан, лишившись последних остатков мужества и решительности. И тогда он склонился в мою сторону и резко произнес:
«Вы ведь знаете, я не пишу по-немецки. Этот язык абсолютно непригоден для выражения человеческих чувств. Вы любите грибы, Бетховен? – И, не дожидаясь ответа, прибавил: – Не все грибы съедобны. Некоторые смертельно ядовиты. Уж я-то знаю в этом толк». Тут он вдруг вспомнил, что я все-таки человек с положением и пригласил меня за стол, хотя и не представил молодой даме, продолжавшей хранить молчание.
Я начал было извиняться за неожиданный визит, но он не стал меня слушать.
«Наша работа, требующая сидячего образа жизни и одиночества, делает нас, музыкантов, сварливыми и нетерпеливыми».
Когда же я не притронулся ни к одному блюду, чересчур расстроенный, чтобы есть, Сальери раздраженно крикнул:
«Плохая пища или испорченная – это отрава, но у меня самый лучший стол! Почему вы ничего не едите?»
«Я не голоден, маэстро, – пояснил я. – Я только что отобедал».
Это была неправда, но Сальери удовлетворился моим ответом. Однако я заметил, что сам он принимался за кушанья лишь после того, как их пробовала его подруга, для чего, видимо, он и пригласил ее к обеду.
«Маэстро, говорили ли вы обо мне при дворе?»
«Еще бы! – воскликнул Сальери. – И со многими».
«И как же было принято мое прошение?»
Сальери нахмурился.
«Мне отказали, маэстро?»
«Все признают ваш талант и хвалят „мою находчивость“.»
Я понял, что он уклоняется от ответа, но был благодарен, что он усадил меня по правую руку от себя: теперь я его лучше слышал.
«Итак, маэстро, – нет?» – спросил я.
«Вы ведь не захотите терять свою независимость».
«В чем же истинная причина отказа?»
«Вы позволяли себе нелестные замечания в адрес двора, и это стало известно».
Я вспомнил тогда о Моцарте, который, по слухам, не раз подвергался гонениям двора по причине своей откровенности.
«Кто же сказал, что я неблагонадежен? Начальник полиции?»
Сальери с виноватым видом молчал.