– Тяжело болен? Всего за два месяца до смерти он сочинил целых две оперы.
– Тогда отчего он умер таким молодым?
– Я и сам себя спрашивал об этом.
– Может, причиной было его слабое здоровье? Болезнь почек, как утверждал его доктор?
– Сомневаюсь. Разве только в том повинен был сам доктор.
– Каким образом? – спросил Джэсон.
– По небрежности или по какой другой причине.
– Вы серьезно так думаете?
– Я знал лечившего его доктора. Известно ли вам, – управляющий показал на площадь Ам Гоф, – что тут происходили рыцарские поединки Габсбургов? А теперь лошади имперской кавалерии так громко стучат по булыжникам, что не дают спать. Видно, они до сих пор воображают, что воюют с Бонапартом.
– Почему они так боятся Бонапарта? Ведь он давно в могиле.
– Но идеи его живы. Бонапарт был человеком, который сам пробил себе дорогу.
– И стал императором!
– Императором по заслугам, не по рождению. Но вы, кажется, интересуетесь Моцартом?
– Да. Мы говорили о причинах его смерти.
– Хотите знать правду? – спросил Фукс.
– Кто же этого не хочет. Вам известны подробности его смерти?
– На мой взгляд, во всем виновны доктора.
– И вы можете это доказать? – недоверчиво спросила Дебора.
– Да. Тому есть свидетель, Йозеф Дейнер. Он был хозяином таверны, которую посещал Моцарт почти до самой смерти. Дейнер рассказывал мне, что первый заметил, что у Моцарта стало со здоровьем плохо; Дейнер пригласил доктора и потом был с больным до самого конца.
– И этот Дейнер жив? – Рассказ Фукса показался Джэсону убедительным.
– Вроде бы жив. Я слишком слаб, чтобы выходить из дома.
– А где проживает Йозеф Дейнер?
– Его таверна была на… – Фукс беспомощно вздохнул. – Не припомню. В 1790 году его таверна находилась не на Грабен и не на Кольмаркт, а на какой-то другой улице, неподалеку от тогдашней квартиры Моцарта. Поэтому Моцарт часто в ней обедал. Я несколько раз там с ним сиживал. Он не отказывался от стакана вина, когда ему позволяло здоровье. Разве такое можно забыть? У него был капризный желудок. Некоторые кушанья шли ему на пользу, а другие вызывали боли. – Фукс покачал головой. – Уж эти мне доктора.
– Вы знали и Сальери? – спросил Джэсон.
– Императорского капельмейстера? Как же, знал. А вот где жил Дейнер, не припомню.
– Может, мне лучше зайти в другой раз, завтра?
– Не стоит. Если я сегодня не вспомнил, то и завтра не вспомню. Нужно отыскать дом, где Моцарт провел свои последние дни.
– А вы не ошибаетесь?
– Он был рядом с таверной Дейнера. Дейнер рассказывал мне, что помог Моцарту добраться до квартиры в тот день, когда Моцарт в последний раз вышел на улицу. Потом он слег и уже больше не вставал, а вскоре скончался, – Фукс заметно опечалился. – Сегодня я сам не свой. Мне предложили уйти на покой, а я прослужил здесь всю жизнь. Всю жизнь служишь одному хозяину, и вдруг всему приходит конец, и ты остаешься в полном одиночестве, никому не нужный.
Управляющий потянул за ручку звонка и, прежде чем Джэсон успел промолвить слово, лакей отворил дверь, взял Фукса под руку и увел его внутрь, в мертвую тишину старого дворца.
Яркое солнце и оживление, царящее на площади Ам Гоф, немного рассеяли мрачные мысли Джэсона; где-то в этом городе есть люди, которые помогут ему найти Йозефа Дейнера или хотя бы одного из докторов, лечивших Моцарта.
На следующий день Антон Гроб необычайно радушно, как старых знакомых, принял Джэсона и Дебору. Лакей провел их в гостиную, и хозяин, излучая сердечность, поспешил им навстречу. Банкир был маленьким, толстым, сутулым человечком с белыми, как снег, волосами, розовыми щеками и ангельской улыбкой.
– Я решил устроить для вас музыкальный вечер, – сказал Гроб. – Это лучший способ познакомиться с Веной. Я сам музыкант-любитель, и, думаю, вам будет приятно послушать квартеты Моцарта и Бетховена. Когда мы покончим с делами, к нам присоединятся трое моих друзей, тоже музыкантов-любителей, и мы устроим небольшой концерт.
– Прекрасно, – отозвался Джэсон, довольный тем, что без труда понимает речь банкира.
– Позвольте показать вам мои апартаменты. – Гроб был само гостеприимство.
– Ваши кресла с их темно-красной обивкой сделают честь королевскому дворцу, – похвалила Дебора.
– У вас прекрасный вкус. Это императорский пурпур. Пурпур Габсбургов.
Банкир с гордостью водил их по гостиной. Деборе понравились стены с белыми панелями и позолотой, два великолепных зеркала на противоположных концах залы, высокие, выходящие в сад окна, сверкающая люстра. Гроб, должно быть, был очень богат.
Заметив ее восхищение, Гроб пояснил:
– Точно такая же люстра висит в Гофбурге.
Но главную гордость банкира составляла коллекция произведений искусства: бюст работы Бернини, два дубовых стола семнадцатого века, некогда собственность одного из пап, золотые подсвечники работы Челлини и часы, якобы принадлежавшие в детстве Марии Антуанетте.
Особняк банкира находился на Кольмаркт, у Михаэлер-плац, в самом центре Вены, откуда было рукой подать до Гофбурга и собора св. Стефана.
