Доктор Пейкфилд надевает белый халат и хирургические перчатки, готовясь к изучению тела. Найл, возвышаясь над каталкой, напоминает гиганта в кабине лифта; он что-то сосредоточенно пишет в своем блокноте.
– Как давно вы нашли его? – спрашивает доктор.
– Его вытащили сетью из моря два часа назад.
– Нужно, чтобы из Сент-Винсента прислали патологоанатома, когда закончится шторм, но я уже сейчас могу сказать, что он утонул. В его легких вода. Если б в море сбросили мертвое тело, в легких воды не было бы. Мертвые не дышат.
– Вероятно, его где-то держали, – говорит Найл. – У него на щиколотке веревка.
Врач, подняв вверх штанины джинсов, изучает ноги молодого человека, и у меня учащается дыхание. Веревка с обтрепанными концами крепко обвязана вокруг правой щиколотки Томми, его икры в порезах и царапинах. Я пытаюсь примириться с ужасной смертью молодого человека и заставляю себя без дрожи смотреть на раны. Из той, что на икре, торчит несколько белых, как мел, шипов, длинных и тонких, словно отрубленные пальцы.
– Похоже, его привязали к чему-то на морском дне, – говорю я. – Эти фрагменты в ране – шипы мертвых кораллов, ведь так?
Найл кивает.
– Я возьму один в качестве образца.
– В море много всякого мусора, и мы не можем определить, как он получил эти повреждения, – говорит доктор. – Нам придется долго хранить здесь тело. В здании есть медицинский холодильник.
Я молча смотрю, как Найл кладет обломок коралла в пластиковый пакет, а затем помогает доктору уложить тело Томми в мешок, при этом голова бедняги мотается из стороны в сторону, словно он рвется сказать последнее слово. У меня начинают дрожать руки, когда его единственный оставшийся глаз обращается к моему лицу, словно в мольбе найти убийцу, и я мысленно даю слово сделать все возможное. Доктор Пейкфилд застегивает «молнию» на мешке, и короткая жизнь мальчика заканчивается. Его тело катят в соседнее помещение, и там мужчины почтительно, но все же с некоторой отрешенностью перекладывают его в камеру холодильника. Теперь уже нет никаких доказательств существования Томми, если не считать номер один на металлической дверце камеры и клуб холодного воздуха.
Я сразу же прощаюсь с Соломоном и доктором. Я знаю, как быстро новость расходится по крохотному острову, и хочу, чтобы Лили услышала весть от меня, а не из других источников. Найл наверняка пожелал бы сохранить в тайне смерть Томми до того момента, когда он сможет официально известить родителей мальчика, однако у него мало шансов на это, поэтому я сажусь в свой багги и на большой скорости еду в «Райский уголок».
Соломон Найл ненавидел запах больниц с детства, с тех пор когда отец заставил его сказать последнее «прости» матери. Он заблокировал это воспоминание, а вот запах лекарств и антисептика заблокировать не получилось. Сегодня в коридоре стоит именно такой запах, и детектив жалеет о том, что доктор Банбери все еще в отпуске. Из-за уклончивости Пейкфилда трудно получить четкие ответы; похоже, доктор слишком много времени проводит в помещении, на его бледной коже нет ни намека на загар. Кажется, что врачебный местоблюститель постоянно чем-то обеспокоен, но нельзя же арестовать человека только за то, что у него виноватый вид.
– Доктор, прошу вас, давайте поговорим в вашем кабинете. Мне нужно кое-что уточнить.
Пейкфилд ведет Найла по коридору, затем устраивается за своим столом; на его лице мрачное выражение, как будто он собирается сообщить смертельный диагноз.
– Мне все это не нравится, – тихо говорит врач. – Томми пришел сюда на прошлой неделе; его мучили тревога, бессонница и навязчивые мысли. Я выписал ему мягкие антидепрессанты и посоветовал обратиться к психотерапевту. Возможно, я что-то пропустил…
– Что вы имеете в виду?
– У малого количества пациентов психоактивные препараты могут провоцировать бредовые состояния. Пусть мой вопрос покажется странным, но ведь он мог совершить самоубийство, да?
– А как же тогда веревка на его ноге? Похоже, он повредил ступни и икры о риф, как будто изо всех сил пытался освободиться.
– Я продолжаю думать, что Томми мог сам покончить с собой. Иногда самоубийцы набивают камнями карманы; он мог привязать груз к ноге, а потом спрыгнуть с лодки. Прилив мог унести шлюпку на многие мили.
– Все это маловероятно, доктор. Мы бы уже давно нашли ее.
– Что ж, для меня это облегчение… Мне было бы больно думать, что нанести себе вред его вынудило психическое состояние. – Неожиданно доктор оживляется, хмурое выражение исчезает с его лица.
– Вы не возражаете, если я спрошу, что привело вас на Наветренные острова?
– Я преподавал в крупнейшей лондонской клинике, много лет работал там помощником регистратора, а потом мне захотелось сменить работу.
– Вы отказались от высокой должности, чтобы стать здесь врачом общей практики?
– Мы с женой хотели, чтобы наши дети увидели мир. – Пейкфилд быстро заморгал. – Простите, но какое отношение моя трудовая деятельность имеет к смерти Томми Ротмора?
– Извините, никакого. Простое любопытство.
– Понятно, но я должен позвонить коронеру, а потом сесть писать отчет.
