Театр. Экстравагантность. Все цвета, текстуры и формы. Белое и черное, пастельных цветов и кремовое, алое, зеленое и синее. Чистый хрустящий хлопок, грубые, словно наждак, кружева, блестящий скользкий шелк и атлас. Подкладки и аппликации, лямки и крючки, оборки и чашечки, все эти хитрые, тайные соединения и нежные сплетения... Все выглядело чудесным контрапунктом ее гладкой, загорелой кожи.
Еще покупки для Бони были способом обострить его аппетит, взволновать кровь. Ее страсть к этому, озорное искушение, стремление включить его в любое решение — провести по лицу атласной чашечкой бюстгальтера, приложить его руку к украшенному лентами лифу тонкой комбинации, бросить вопросительный взгляд, когда ее ноготь движется по обрезу тонкого кружева или рюшечкам подвязки... Для Бони это было частью представления. Первый акт. Близость на публике. Своего рода заговор. Для начала с Жако, а потом, когда подходила продавщица, то и с ней. Бони вводила новое лицо так, словно та тоже играла роль в действе, рождая — улыбкой, прикосновением, взаимным доверием — дразнящее, дерзкое соучастие между ними двумя, которое оформляло и его роль во всем этом, когда они обе смотрели на него в ожидании одобрения, кивка, согласной улыбки.
— Эй, мечтатель, очнись. Поехали.
Жако вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним нетерпеливо дергал головой Гасталь. Автопоток опять двинулся, спасибо старому фургону «ситроен», появившемуся справа. Он зацепил столб ограждения на углу, смяв свои гофрированные бока, и перегородил запруженную одностороннюю улицу. Последние пять минут они с Гасталем ждали, когда рассосется затор на рю Сен-Ферьоль прямо напротив окон «Носибэ». Теперь, когда водитель фургона вылез из кабины, чтобы осмотреть ущерб, и отмахивался от душераздирающих звуков клаксонов скопившихся за ним машин, дорога расчистилась. Жако вдавил педаль газа, и магазин «Носибэ» остался далеко позади.
«Носибэ». Надо же, засесть в пробке именно в этом месте, думал Жако, когда их автомобиль проносился мимо светофоров и перестраивался по пути к Ле-Панье.
Большую часть дня — доклад Гимпье, визит к Рулли в «Ла-Консепсьон», знакомство с Гасталем, засада на типа по имени Рэссак, потом преследование не той машины — Жако удавалось не вспоминать о своей пустой квартире. О женщине, с которой провел последние два года, о том, что она — в этом Жако был уверен — ушла навсегда. Но всего пять минут, проведенные в пробке напротив окна «Носибэ», и воспоминания вернулись к нему.
Единственная приятность, решил Жако, сворачивая на Ке-дю-Порт, то, что Гасталь рассвирепел, так нелепо проколовшись с «мерседесом». К тому времени как они подъехали к управлению и Жако остановил машину, чтобы высадить Гасталя, тот уже привел себя в нормальное состояние.
— Гребаная дверь, — выругался он, дергая за ручку, пока Жако не потянулся и не открыл замок.
Не потрудившись поблагодарить Жако за помощь или ответить на его приветливое «Ademain»[15], Гасталь пронесся мимо охранников на проходной и исчез внутри здания.
Жако хихикнул, вырулил от тротуара и направился домой. Поделом жирному ублюдку, думал он. В игрушки играет. Слишком много раз смотрел «Французского связного[16]». Кем он себя считает? Попи Дойлом?
Моцарт в темноте звучал мягко, нежно, убаюкивающе. Спокойно и элегантно. Флейта, клавесин и рыдающая скрипка. Третий концерт в соль-мажор. Просто очаровательно.
Юбер де Котиньи сидел в своем любимом кресле в кабинете у окна и смотрел, как жена выходит на террасу. Он выключил настольную лампу, чтобы в окне ничего не отражалось — только размытый голубой свет от бассейна, золотой гамак луны, проглядывающий сквозь деревья... и его жена.
Сьюзи де Котиньи была босиком, одета в длинную шелковую накидку, которая трепетала при ходьбе у ее пяток. А Сьюзи де Котиньи умела ходить. Медленный, размеренный процесс, как музыка. Плечи распрямленные, руки скользят по бедрам, волосы подрагивают, как у модели на подиуме. Он смотрел, как она проскользила к краю бассейна и остановилась. Распахнув накидку и спустив ее с плеч, она позволила ей упасть к ногам. Как обычно, Сьюзи была обнаженной. Живот плоский, как доска, груди упругие и полные. Подняв руки вверх с томным изяществом, она забрала резинкой, снятой с руки, завивающиеся черной змеей волосы. Великолепное тело, решил де Котиньи, длинное и гибкое, ни унции жира. Он во все глаза смотрел на нее, оценивая по достоинству изгибы бедер и правильную форму тени между ног. Она подошла к краю бортика, поднялась на цыпочки, и ее стройное коричневое тело, как в масло, вошло в голубую подсвеченную воду, пропало из виду. Он знал, что ему не придется долго ждать. Довольно скоро она выйдет из воды, и представление продолжится. Представление нового мира, организованное для старого. Одно удовольствие, подкрепляемое другим. И над всем этим, лаская темноту, разливается безупречное музыкальное сопровождение.
