— Спасибо, — улыбнулся Жако и, прежде чем Салет успел продолжить сетования на столь бесчеловечное обращение в пятницу вечером, повесил трубку. Именно в этот момент в кабинет ворвался Шевэн.
— Ни за что не п-п-поверите...
— В чем дело?
— Только что позвонил Люк. Де Котиньи, он застрелился.
— Разыгрываешь.
— Это не я, босс. И он оставил з-з-записку.
Это было повторением утра, если не считать положения тел. Мадам де Котиньи сидела в надувном кресле в бассейне. Ее муж, отброшенный назад единственной пулей, неуклюже сложился между перевернутым креслом и книжным шкафом, стоящим за столом. Глаза широко открыты, словно он удивился, увидев свои колени так близко. Пистолет, которым он воспользовался, лежал рядом с ним на полу, отверстие с обожженными краями, проделанное пулей на дюйм ниже линии волос, было не больше старого потемневшего су.
Люк Дютуа, поджидавший Жако на крыльце дома, провел его в кабинет. Дютуа жил за Прадо и ехал домой, когда услышал вызов диспетчера. Он понял, что это за адрес, и приехал туда в считанные минуты,
— Служанка, Ортанс Лагард, сказала, что слышала выстрел, но подумала, что это хлопнула дверь, и потому поднялась наверх, — доложил Дютуа, кивнув в сторону доносившегося из кухни завывания.
— В таком положении она и нашла тело? — спросил Жако, присев перед трупом.
— Точно. Ничего не трогали.
— А записка?
— Вот, босс. На столе.
Жако повернулся и взял ее, лист плотной кремовой писчей бумаги, лежащий между пустым стаканом из-под бренди и наполовину выкуренной «Коибой» в хрустальной пепельнице. Две строчки. Подписана и с датой. Лист перечеркивали брызги крови, похожие на кляксы от красных чернил, но слова без труда можно было прочесть.
«В случае, если вы заинтересуетесь, я не убивал свою жену».
Жако положил записку на место и осмотрелся. На шкафу за столом CD-плейер светился зелеными огнями. Жако нагнулся над телом и нажал кнопку «плей». Спустя секунду из двух динамиков, стоящих среди книг на верхней полке, полилась печальная мелодия, адажио из «Барокко».
Жако и Дютуа посмотрели друг на друга. Коньяк, сигара, музыка — нетрудно представить, что тут произошло час назад.
— Похоже, он не хотел, чтобы она видела, — сказал Дютуа, показывая Жако на полдюжины фотографий в серебряных рамках по всей комнате — на столе, на книжных шкафах, на столике за дверью, — уложенных изображением вниз.
Жако взял ближайшую. Черно-белый снимок. Сьюзи де Котиньи опирается на лыжные палки, позади гряда вершин.
— Спасибо, Люк. Кажется, мы здесь закончили,
— Хотите, чтобы я побыл тут? Пока не приедут медики?
Жако подергал себя за ухо, покачал головой.
— Судя по звуку, они только что прибыли.
По дороге в город Жако позвонил Пелюзу, чтобы выяснить, как у них с Карно. Привели они его, стоит приезжать?
— Пока ничего, — доложил Пелюз. — Его нет в квартире, поэтому проверяем все известные берлоги. Я позвоню, как только мы его возьмем.
Жако отключился, но через несколько секунд мобильник снова зазвонил.
Это был Жуанно, он задержался на работе.
— Отпечатки, которые вы дали Клиссону? На вашем удостоверении? — начал помощник Клиссона.
— Да. И?.. Есть совпадения с отпечатками в квартире на Кур-Льето?
— Ни одного, — ответил Жуанно. — Сверили с тридцатью семью образцами, но ни намека. Или парень надевал перчатки, или никогда там не был.
— Спасибо, — вздохнул Жако.
Настало время что-нибудь съесть и пораньше лечь спать.
Несмотря на продолжительность перелета и усталость после трех месяцев, проведенных в суде в Палм-Бич, Макс Бенедикт не бездействовал. За два проведенных на ферме Мани дня он распаковал больше дюжины ящиков — картины, ковры, белье, свои книги, — заставил шкафы фарфором, а холодильник наполнил закупленными в близлежащих Роксабене и Сен-Бернар-ле-Шапитре продуктами, установил полки для вин в подвале под террасой и в тот же день купил себе в магазине в пригороде Кавайона телевизор с плоским экраном и музыкальный центр. Только вернувшись домой, он с раздражением выяснил, что ни телевизор, ни музыкальный центр не имеют нужных разъемов. Это означало новую поездку в Роксабен. Но так как он понятия не имел, в каком ящике упакована его коллекция дисков, то настроил радио на станцию, транслирующую классическую музыку, налил бокал шампанского и уселся на террасе понаблюдать, как солнце садится за далекие склоны.
Через двадцать минут, когда закончилась одна из его любимых арий и его глаза закрылись, покой Бенедикта нарушило новостное бормотанье. Обычные вещи — война, голод, алчность компаний, политические игры. Бенедикт пропустил все это мимо ушей, не желая вставать из уютного кресла и искать другую станцию, понимая, что музыка возобновится очень скоро.
Но тут голос диктора понизился настолько, что это привлекло внимание Бенедикта. Важная новость. Сообщалось о двойной трагедии, об убийстве и самоубийстве в Марселе.
А потом нечто, заставившее Бенедикта нахмуриться — знакомое имя. Но прежде чем он успел правильно усвоить информацию, сводка закончилась и вновь пошла музыка.
