Они договорились встретиться завтра, в половине третьего в скверике возле Киевского вокзала, где в двух шагах ходьбы находилась редакция «Зари экономики».
Только после того как Воронцов положил трубку и прошлепал в душ домываться, он сообразил, кто это был.
— Вот балбес, — обругал он себя и тут же стал лихорадочно анализировать, что он мог сказать неправильно, не по сценарию. Вроде бы все выходило более-менее прилично. — Не надо было говорить, что Милка в роддоме, — поздновато сообразил он. — Расчувствуется старик… Будет в дедушки набиваться… Еще звонить станет, а Мила вернется, узнает обо всем, будут ненужные осложнения… Ладно, что-нибудь совру, — решил Слава, энергично намыливая под мышками и набирая в рот противной воды из душа.
Внутри копошился противный трусливый червяк, который твердил ему, канюча: «На черта ты в это ввязался, дурак, что у тебя, своих проблем мало…»
В тот же вечер у него родилась девочка, рост пятьдесят четыре сантиметра, весом три с половиной килограмма.
«Большая, вся в меня», — расчувствовавшись, прослезился Парнов, когда узнал об этом.
Он обзвонил все роддома в Краснопресненском районе, выяснил, где лежит Людмила Воронцова, и теперь взволнованно бродил по своему рабочему кабинету, размышляя о том, что сегодня он стал одновременно и отцом, и дедушкой, — надо же, бывают в жизни удивительные совпадения!
Домой идти ему совершенно не хотелось. Кристина поймет по его взволнованному лицу, что что-то случилось, и станет приставать с расспросами. Целый вечер Алексей Михайлович мерил шагами свой кабинет, то и дело смаргивая набежавшую на ресницы слезу. Ему казалось, что начиналась новая жизнь, полная смысла и значения. Однако некто более сильный уже решил, каким будет его конец.
Тихо скрипели колеса инвалидной коляски, блестели спицы, пуская по траве солнечных пугливых зайчиков, шелестел гравий дорожек под осторожными шагами гуляющих. Даже некрасивое лицо Раисы Александровны в этот превосходный летний денек выглядело почти симпатичным, глаза ее светились особым внутренним светом, и улыбка ее была не той приклеенной, которая появляется перед фотообъективом, когда фотограф просит сказать «чиз», а искренняя и радостная. Улыбка была вызвана последним отчетом об одном важном клиенте.
— Дела идут прекрасно, — начал Константин Вешнев, ближайший друг и помощник госпожи Резник, вышагивая рядом со своей директрисой вдоль тенистой аллеи канадских кленов. — Фирма процветает, клиенты валят валом, мы вынуждены все чаще отказывать, ссылаясь на нехватку сотрудников. Появились даже иностранцы. Контингент, конечно, сложный, что и говорить, привыкли к качественному сервису, приходится тщательно прорабатывать договора на обслуживание. Кто бы мог подумать еще четыре года назад, что мы так быстро и так широко развернемся…
— Рано еще почивать на лаврах, — заметил голос с хрипотцой, на свежем воздухе звучавший непривычно тихо. — Вот Губкина чуть не потеряли, со Стеценко неизвестно что происходит… Да и Батырин, боюсь, тоже найдет повод для недовольства. Знаю я этих политиков, народ капризный, избалованный, склочный, хлебом его не корми, дай повозмущаться. Он оплатил счет?
— Батырин?.. Да, оплатил. Точнее, не он, а его партия, ПНЕ. Оплатили безоговорочно. Что ни говори, подарок шефу на юбилей — это святое.
— Что сам юбиляр?
— Вполне доволен, за малым исключением…
— Что еще такое?
— Очень волновался насчет СПИДа. Африка, говорил, антисанитария, отсутствие средств гигиены…
— Однако никто же его не заставлял сразу с тремя африканскими женами жить, — заметила Раиса Александровна. — Надо было до того бояться, а не после.
— Ну, в общем, я переслал ему по факсу справки о прививках и результаты анализов на ВИЧ-инфекцию всего племени, и он остался удовлетворен. Спрашивал, нельзя ли ему полюбившуюся жену Ньяму выписать в Россию. Естественно, обещал оплатить все расходы плюс крупную сумму премиальных лично фирме. За внеплановую услугу.
— Ну и что ты ему ответил?
— Сказал, что Ньяму съели аборигены сразу после его отлета — чтобы не разрушать впечатления.
— А он? Поверил?
— Расстроился… Наверное, действительно очень понравилась девушка. Пожалел, что сразу ее с собой в вертолет не захватил.
Помолчали. В тишине стал слышнее оголтелый щебет птиц в густой кроне деревьев, далекий гул Ленинского проспекта сливался с шелестом ветра и хрустом гравия.
— Вот что, Костя, — первой нарушил молчание хрипловатый голос. — Я давно хотела с тобой поговорить…
Компаньон изобразил на своем лице максимум внимания.
— Знаешь, у меня достаточно денег. Много мне не надо… Мечтаю о тишине, спокойствии, о тихом домике с камином и с верандой, увитой диким виноградом и хмелем где-нибудь на берегу спокойной величавой реки. Мечтаю завести собаку или кошку — чтобы приходили ко мне в комнату, когда им вздумается, и уходили через окно прямо в сад… Мечтаю болтать с соседями по вечерам, обсуждая цены на муку и колбасу, виды на урожай капусты… Короче, я устала, я хочу отойти от дел…