Исходя из опыта своих поездок по делам Корпуса мира, Шривер понимал, что в Азии, Африке и Южной Америке будут считать, что, «тот, кто организовал убийство президента Кеннеди, станет теперь президентом». Важно было рассеять подобное представление. Чем скорее всему миру будет сказано, что Джонсон не из тех, кто пользуется услугами наемных головорезов, тем будет лучше для Соединенных Штатов. И когда и Джонсон и Мойерс сказали, что предпочли бы, чтобы выступление состоялось во вторник, Шривер ответил:
— Я поговорю с Бобби.
Однако из этого ничего не вышло. Шривер не знал, что ту же задачу поставили и перед Маком Банди и что тот потерпел неудачу. Роберт Кеннеди решительно ответил Банди:
— Мне это не нравится. Я считаю, что вам следует подождать хотя бы один день после похорон.
Банди сказал Кеннеди, что «они» (он быстро усвоил у Джонсона его неопределенную манеру выражаться) хотят, чтобы это состоялось во вторник.
— Ну и черт с ним! — отрезал министр юстиции. — Почему вы меня тогда об этом спрашиваете? Не спрашивайте меня о том, что хотите делать. Вы все равно скажете мне, как оно будет. Так что действуйте.
Если Джонсон считал, что родственника Кеннеди будет сподручнее использовать в качестве посредника, то он ошибался. Он просто устроил Шриверу ловушку. Кеннеди, раздраженный тем, что новый президент не обращается непосредственно к нему, выслушал Шривера и затем резко сказал:
— Почему он посылает тебя ко мне? Что он пристает к тебе? Ему же известно, что я хочу, чтобы он подождал до среды.
Шривер бросился обратно, и Мойерс провел его к президенту. Сарджент осторожно доложил:
— Боб предпочел бы, чтобы вы подождали еще день если нет каких-либо особо веских причин, чтобы выступить раньше.
Джонсон тут же снял трубку и стал нажимать кнопки. Слушавшим ого он кратко бросал:
— Это будет в среду.
Никому не нужно было ничего объяснять. Весь его персонал был знаком с обстановкой и ждал только его сообщения. Шривер быстро передал решение Роберту Кеннеди. Оставалось лишь сделать официальное сообщение через Сэлинджера. Около 18. 30 по радио и телевидению было сообщено, что президент Джонсон выступит перед конгрессом в 12. 30 в среду двадцать седьмого ноября, накануне Дня благодарения.
Двадцать седьмого ноября, за день до Дня благодарения, радиотелевизионные компании Си-Би-Эс, Эн-Би-Си, Ай-Бн-Си должны были передавать выступление Джонсона. Ни один из комментаторов не намекнул, что президент поспешил пли, напротив, замешкался. Только горстке людей было известно о разногласиях в связи с этим заявлением. Шривер, однако, в какой-то степени подозревал, какие чувства оно вызвало. Было ясно, что это обстоятельство обострило отношения.
Трудно измерить степень обострения отношений. Большинство осведомленных лиц молчали по поводу своих разговоров в субботу в кабинете вице-президента. Банди предпочел тоже умолчать о своей первоначальной оценке президента Джонсона. Со свойственной ему чрезвычайной объективностью и здравым смыслом Банди заметил 4 декабря:
— Важно различать цели, которые ставит себе Джонсон, и те средства, к которым он будет первоначально прибегать. Надо стараться служить истинной цели, выступая, если это окажется необходимым, против методов ее осуществления.
Макнамара совещался с Джонсоном в середине дня, но его комментарий: «Речь шла не о текущих делах, но я не считаю себя вправе излагать содержание разговора с президентом Соединенных Штатов», — краток и никого не может удовлетворить, если учесть, что другие такие же беседы он излагал подробно.
— Представляется очевидным: Джонсон считал, что ему мешают, и он винил в этом в значительной степени Роберта Кеннеди. Это можно понять: министр юстиции символизировал собой то прошлое, которое Джонсону предстояло преодолеть. Но это было и несправедливо: если внимательно ознакомиться с тем, что делал в этот день Боб Кеннеди, то станет ясно, что он фактически все время был занят подготовкой к похоронам. Разумный выход из создавшегося положения казался явно невозможным. Правительство должно было продолжать свою работу, а это было несовместимо с горем, которое переживало семейство Кеннеди. На нута президента стояло нечто большее, чем отдельная личность: он старался заставить функционировать новое правительство, а все те, кто мог ему помочь, включая его собственных техасцев и вашингтонцев, бывших близкими ему на протяжении трети века, оказались застигнутыми потоками эмоций, которых им никогда еще не приходилось испытывать.
