У Питера Скаттергуда есть все: должность заместителя окружного прокурора, любящая жена и дом в престижном районе. Он уверен, что порученное ему дело об убийстве племянника мэра и его возлюбленной станет первой ступенькой лестницы, ведущей к вершинам карьеры. Но иллюзии Питера рушатся в один миг. Неожиданно его покидает жена, дело о двойном убийстве буксует, и Скапергуду приходится пережить череду черных дней, прежде чем он раскроет ужасную тайну, связывающую исчезновение его жены с кровавой драмой в семействе высокопоставленного политика.
И ты, Филадельфия, свежезаселенная земля,
братолюбивой именованная допрежь
рождения своего, какая любовь, забота,
какие труды потребны были, дабы основать тебя,
выпестовать, уберечь от всяческой скверны!
Пусть и впредь оградит тебя Господь от грехов
сокрушительных, и пусть до конца верна ты будешь
Отцу и Подателю праведным всяческих милостей.
Душа моя молит Господа даровать тебе стойкость
во дни испытания, благословить детей твоих,
вознести спасительную длань над сынами твоими.
Виновен. Виновен как пить дать.
Так уговаривал себя Питер Скаттергуд, чуть ли не вслух споря сам с собой. Пора было возвращаться в зал суда, но и в спешке возвращения он, высокий брюнет в дорогом и солидном темном пальто, нет-нет да поглядывал вверх, на небо, ловя бледный полуденный свет, мерцавший и пробивавшийся между стенами новехоньких небоскребов. Останавливаться и глазеть не было времени. Питер убыстрил шаг, лавируя в толпе прохожих, и холодный ветерок скользнул ему за шиворот, несмотря на шерстяной шарф. Его ожидало очередное, леденящее кровь убийство на сексуальной почве, убийство предумышленное, первой степени. Размышлять тут было не о чем. Но так как убийство обозначало крайнюю степень человеческой ущемленности, напоминая ему, что сам он в людском сообществе находится на совершенно другом, противоположном его полюсе, размышлять над этим было даже приятно и открывало источник своеобразного мрачного удовлетворения, чем следовало воспользоваться – не так уж много вещей в последнее время могло вызвать у него удовлетворение.
Свернув за угол на Маркет-стрит, он сгорбился от порыва резкого январского ветра, вмиг охватившего холодом покрасневшее лицо. Еще квартал к востоку – и перед ним предстанет Ратуша, шесть сотен помещений, здание, воздвигавшееся три десятка лет, двадцатидвухфутовые стены, некогда самое высокое и вместительное из общественных сооружений Америки, с колоссальным памятником Уильяму Пенну, возвышающемуся на сорок восемь футов над землей. Еще школьником Питеру Ратуша внушала благоговение. И вот она перед ним: белый мрамор, посеревший от городской копоти и выхлопных газов, загаженные голубями карнизы, колонны и выступы, и все же величественное, потрясающее великолепием сооружение, центр городского самоуправления, средоточие верховной власти, вмещающее офисы мэра и его окружения – сборища продажных и недалеких бюрократов, раздираемый склоками Городской совет, службы социальной защиты, Верховный суд штата Пенсильвания, городское хозяйство и прочее, прочее, сорок девять судейских кабинетов, и, по уверениям Берджера, – а не было вещи, которую Берджер бы не знал, – даже каморка, где в течение рабочего дня можно было, не теряя даром времени, быстренько получить сеанс орального секса: девушка на табурете, пять минут, тридцать баксов. Но в последнее время здание Ратуши стало его раздражать – неприятны были все эти каменные изваяния на фасаде, злобно щерящиеся львы, изображение бородатого тирана в оконной нише на пятом этаже, мраморнощекие девы, задумчиво взирающие вниз с портиков. Он запретил себе смотреть на эти каменные рожи.