Написанный по горячим следам журнальный очерк.
Конрад Гейден в своей биографии Гитлера рассказывает:
— Однажды фюрер за столом в тесном кругу спросил: «Читали ли вы «Воспоминания» Троцкого?
Послышались ответы: «Да! Отвратительная книга! Это мемуары сатаны!»
— Отвратительная? — переспросил Гитлер. — Блестящая книга! Какая у него голова! Я многому у него научился...
Мне приходилось, особенно в иностранной литературе и печати, читать сходные отзывы о Троцком, исходящие от людей, которые тоже никак не могут быть причислены к его политическим или личным друзьям. Уинстон Черчилль в своей книге «Great Contemporaries»{1} пишет о нем как о злодее, но о злодее титанического размера. «Троцкий, — пишет нынешний глава британского правительства, — соединял в себе организаторский дар Карно, холодный ум Макиавелли, жестокость Джека-потрошителя. Как раковая опухоль, он рос, он терзал, он убивал, выполняя требования своей природы... Он поднял бедных против богатых. Он поднял нищих против бедных. Он поднял преступников против нищих... Как вождь русской армии, которую он воссоздал в бесконечно трудных и опасных условиях, Троцкий был близок к незанятому трону Романовых... В 1922 году военные люди так высоко ценили его личные заслуги и систему, что армия могла легко провозгласить его диктатором, если бы не одно роковое препятствие: он был еврей, он все-таки был еврей, и этого ничто изменить не могло».
Тут все очень преувеличено: и до «трона Романовых» Троцкому было далеко (этот трон здесь даже вообще ни при чем), и военные люди отнюдь не так его ценили, и провозгласить диктатором они в 1922 году никак никого не могли, и еврейское происхождение Троцкого тогда чрезмерного значения не имело: ведь свергла его коалиция, в которую входили один грузин (Сталин) и два еврея (Каменев и Зиновьев). Отзывы Гитлера и Черчилля я привожу лишь в доказательство того, как высоко расценивались врагами его дарования.
О расценке со стороны поклонников и говорить не приходится: «величайший оратор», «великий публицист», «великий организатор» и т.д. По-настоящему вне спора находится только ораторский талант Троцкого. В его призвании, кажется, сходятся все писавшие о нем и почти все его слышавшие. Приведу лишь один отзыв — отзыв человека, совершенно постороннего и врагам, и поклонникам, и делу: В. В. Розанова. «Русский Паскаль», как кто-то его назвал (какое, кстати будь сказано, нелепое преувеличение!), в 1906 году посетил залу суда, где шел процесс Совета рабочих депутатов, вождями которого, как известно, были Хрусталев-Посарь и молодой Троцкий (тогда обычно пользовавшийся псевдонимом Яновского). По-видимому, Розанов о Троцком до того никогда ничего не слышал. Больших симпатий к «рабочим депутатам» у него не было. Но в статье его о процессе есть такая фраза: «Встал и сказал несколько слов Троцкий (псевдоним). Это еврей, по происхождению крестьянин Херсонской губернии. В то время, как Носарь что-то глухо и незаметно, невпечатлительно ни для кого говорил, Троцкий произнес всего несколько слов, но он именно произнес, а не проговорил их... Ораторы совершенно так же «рождаются», как и поэты. Троцкий разрисовал свои «немногие слова, точно размазал их по вниманию слушателей. И в то время, как все и весь суд точно что-то шептал и шептался, — этот наполнил небольшую залу звуками, которые были слышны в последнем уголке...»
В настоящей статье, кроме свидетельских показаний, разбросанных по разным, преимущественно американским газетам, я использовал частные сообщения одного лица, знакомого с Троцким и случайно находившегося в Мексико в августе 1940 года. Вероятно, будущий процесс Джексона даст новые факты, мне пока неизвестные. Надо ли говорить, что ничего личного я в статью не вношу. Резкие отзывы обо мне в статьях Троцкого, разумеется, никак не могут отразиться на моем отношении (особенно посмертном) к этому выдающемуся человеку. Его убийство — шекспировская трагедия. В этой мрачной драме смешалось все — кровь, злоба, ненависть, месть, измена, деньги, грязь, шантаж. Хотим ли мы этого или нет, Троцкий, как и Сталин, принадлежит истории, и его смертью будут, вероятно, вдохновляться драматурги будущих столетий. Нелепо и смешно было бы сравнить в каком бы то ни было отношении это дело с сюжетом «Юлия Цезаря», но и к нему до некоторой степени могут быть отнесены слова, которые у Шекспира Кассий произносит над телом убитого диктатора:
How many ages hence
Shall this our lofty Scene be acted over
In State unborn, and Accent yet unknown!{2}
