-- Тебя только пистолет остановит, -- сказал мне Навыдов что-то вроде комплимента и стал делать Терентьевичу знаки, приглашая поговорить наедине.
-- Нам нечего скрывать, -- сказал Терентьевич. -- Говорите при всех.
Навыдов передал конверт.
-- Это загранпаспорта с визами, -- объяснил он скорее мне, чем своему шефу. -- И там же советский паспорт Марины Степановны со штампом, что ее брак считается недействительным.
-- Но ведь она еще позавчера была замужем! -- удивился я.
-- А вчера я ее развел.
-- Дорого, наверное, заплатили за спешность.
-- Не из твоего кошелька.
-- Где же взяли мужа?
-- Его согласия, как недееспособного, не потребовалось.
-- С вами не соскучишься, господа, -- сказал я. -- Только начнешь привыкать, что гражданка Размахаева замужем, а она уж опять по закону девица.
-- Кстати, Марина Степановна, я забыл вас спросить, -влез Навыдов, -- не хотите ли вернуть девичью фамилию?
-- Замолчите, идиот! -- закричала экс-Размахаева. -Господи, как вы мне все надоели! Дурак на подлеце, подлец на Дон-Кихоте, Дон-Кихот за компанию с человеком, от которого я прячусь с пятнадцати лет! Не поеду я ни в какую Югославию и женой вашей никогда не буду! Слышите, Терентьевич! Поставьте тапочки моего мужа на место и уходите!
-- Успокойтесь, -- сказал Терентьевич. -- Нельзя себя так вести.
Размахаева сорвала с его ног тапочки и демонстративно сунула в карманы халата.
Будь я на месте Эркюля Пуаро, немедленно заключил бы, что все дело именно в тапочках, что муж Размахаевой перед сумасшествием напитал их ядом, сотворив таким нехитрым образом тайну роковой женщины. Но я не любил Агату Кристи за обилие шаблонных романов и поэтому спросил:
-- Тапочки дороги вам как память?
Размахаева не слышала меня. Она повторила Терентьевичу:
-- Если вы порядочный человек -- немедленно оставьте мой дом. И забудьте меня. Может быть, вы и очень хороший, добрый, внимательный, но я вас не люблю. Вам со мной будет плохо, и мне будет плохо. Прощайте. А за развод спасибо, сама бы я вовек не собралась.
Навыдов с Терентьевичем ретировались, видимо, до лучшего расположения духа хозяйки, а Размахаева легла немного порыдать в подушку.
-- Все это очень забавно и интересно, если только не первоапрельский розыгрыш.
-- А вам что еще надо?
Я хотел сказать: тапочки примерить, может быть, я искомый золушок, -- но только пожал плечами.
-- Что надо? -- не унималась Размахаева. -- За деньгами пришли? Забирайте под расписку, -- она вытащила из-под кровати "дипломат".
Я открыл его и от удивления присвистнул:
-- Сколько тут?
-- Как сколько? Миллион.
-- Тот самый, что Шекельграббер должен был отдать за документы?
Теперь уже она посмотрела на меня, явно ничего не понимая.
-- Вы же сказали вчера Поглощаеву, что знаете убийцу Шекельграббера!
Я совсем растерялся. Из ее слов выходило, что, раз я знаю убийцу, я должен знать, что деньги именно у Размахаевой. Видимо, так она и объяснила себе мой приход.
-- Это был блеф. Я смотрел на реакцию Поглощаева, -пришлось хоть что-то ответить.
И тут же получил две оплеухи и истерику в виде безболезненного приложения. Хотел было ответить, но вспомнил, что из всего женского рода бил только подушку, и опустил руку.
-- Вы хуже подлеца, вы -- ничтожество! -- сказала она, очнувшись.
Вид мой и впрямь был как у оплеванного. Это я рассмотрел в зеркале.
-- Значит, Шекельграббер поехал выручать документы, оставив деньги у вас? Значит, он знал, что платить не придется?
-- Что мне с ними делать? -- Размахаева одновременно подтвердила мой вопрос и задала свой.
-- Не знаю. Верните вдове или потратьте: накупите свечек и замаливайте грехи во всех церквях мира.
-- Чьи грехи?
-- Не знаю.
-- А что вы знаете?
-- Сегодня я найду убийцу Шекельграббера.
-- Далеко ходить не надо.
Я оторопел:
-- Так это?..
Она засмеялась:
-- Вы полный кретин. Вам не сыщиком надо работать, у вас другое призвание.
-- Какое же?
-- Много есть профессий для ваших способностей и интеллекта. Дворник, например.
Я обиделся.
-- Ладно, еще увидимся, -- сказал и вышел...
На улице мне стало еще грустней от безысходности. Когда прохожая парочка бросила: "Мужчина, у вас вся спина белая, только под курткой не видно", -- я сухо ответил, что во времена тотального дефицита денег у простых людей праздник дураков ежедневно. Куда идти? -- думал я, кружа вокруг дома Размахаевой. Опрелин разговаривать не станет, Кашлин либо отшутится, либо посмеется надо мной; Поглощаев сам ни черта не знает, да еще я ляпнул, что нашел убийцу; остается мелкий пакостник Заклепкин и перетрусивший Горчицын. Ясно, как дважды два, что все дело в Размахаевой. Но кто лишил жизни Шекельграббера из-за нее? А может быть, и не из-за нее вовсе, но что она как-то тут вольно-невольно участвует -- это точно.
Я чувствовал себя учеником костоправа, не выдержавшим экзамен. В старину их профессионально признавали так: клали битый кувшин в горшок, а ученик должен был его собрать на ощупь.
