– Стоит ли удивляться, – негромко произнес детектив, – что он и дальше не отступил от своего пристрастия к символике? Что, заколов дочь, он положил ее в руки сатиру? Это было как бы жертвоприношение, понимаете? Мартель заметил сатира, еще когда спускался вниз. Он знал о замаскированной двери в проход. Даже внезапная темнота не разрушила его плана… Что произошло дальше, вы знаете. Судьбе было угодно, чтобы мадемуазель Августин снова включила свет тогда, когда его дочь была в проходе; он увидел ее, нанес удар, и в этот самый момент мадемуазель Прево открыла дверь с бульвара. Ну да вы все это знаете… Но вы понимаете теперь, почему он сорвал с нее серебряный ключик? Потому что имя Мартелей должно было остаться незапятнанным! Он мог отдать дочь в жертву своим слепым божествам. Он мог сунуть ее в объятия сатиру на обозрение всему свету, бросить в жалком музее восковых фигур, как она того заслуживала. Но месть должна была остаться только их делом – полковника Мартеля и его слепых богов. Он отомстил за поруганные тени своих предков, но свет не должен был знать, кто и как оскорбил их. Это была его тайна. Если ключ найдут, думал он, полиция пойдет по следу и газеты раструбят на весь свет, что женщина из рода Мартелей была шлюхой и сводней…
Бенколин мрачно улыбнулся, потом провел рукой по глазам и заговорил не уверенным, как раньше, а каким-то озадаченным тоном:
– Объяснить это я не берусь. Он убил Галана, наивно считая, будто Галан – единственный, кто может когда-нибудь рассказать, чем была Клодин, и публично заклеймить ее. Поэтому – я пересказываю вам то, что Мартель поведал мне по телефону, – он послал Галану записку, где попросил о встрече и дал понять, что готов заплатить за доброе имя дочери. Он назначил встречу в проходе, после чего, по его словам, предложил Галану зайти в клуб, чтобы передать ему деньги в конторе. И Галан, эта продувная бестия, помнил об этой встрече даже тогда, когда его апаши разыскивали Джеффа, когда в клубе находился полицейский шпион. Галан все же нашел время, чтобы встретиться с этим человеком… Полковник Мартель снова спрятался в музее. И снова вышел через дверь на бульвар – как раз перед тем, как вам, мадемуазель Августин, и вам, Джефф, удалось выбраться из клуба. Один и тот же нож стал орудием обоих преступлений…
– Я верю вам, – прохрипел Шомон. – Приходится верить. Но то, что он рассказал вам все это по телефону… Вы хотите сказать, что он добровольно признался во всем, что совершил?
– Это относится к тому, что я все еще считаю самой невероятной частью преступления. – Бенколин сидел, прикрывая глаза рукой от света, но теперь он убрал руку и повернулся ко мне. – Джефф, когда мы были у полковника вчера днем, поняли ли вы, что этот великий игрок все время сознательно давал нам шанс догадаться?
– Вы уже говорили об этом, – глухо произнес я. – Нет, не понял.
– Вот в этом-то вся и штука! Он нас ждал – и приготовился к встрече. Вспомните, как он неестественно себя вел, как скованно держался, с какой гримасой поздоровался с нами! А помните, что он все время вертел в руках, прямо у нас перед глазами?
Я попытался вспомнить. Я видел свет лампы, дождь, застывший взгляд этого человека, а в руках у него…
– Какая-то синяя бумажка?
– Вот-вот. Это был билет в музей восковых фигур!
Я был потрясен. Синие билетики, которые не выходили у меня из головы с тех пор, как я впервые увидел мадемуазель Августин, сидевшую в своей стеклянной кабинке.
– Вот так, прямо у нас на глазах, – продолжал Бенколин, – он выставил напоказ улику, доказывающую, что он был здесь, в музее. Он снова действовал в соответствии со своим кодексом чести. Он не мог признаться в убийстве, но кодекс чести не позволял ему, как обыкновенному бандиту, ударить из-за угла и сбежать. Он предоставил полиции достаточно улик. Если бы мы оказались слепы и ничего не поняли – что ж, он выполнил свой долг. Я говорил раньше и повторю еще раз, что это самое странное убийство за всю мою практику… Но Мартель не остановился на этом. Он сделал еще две вещи.
– Какие?
– Он сообщил нам, что вот уже сорок лет имеет обыкновение каждую неделю ходить к своему другу играть в карты. Он сказал, что был у него тем вечером, когда было совершено убийство. Все, что от нас требовалось, – это проверить его утверждение, и мы установили бы, что он солгал. Это было бы неопровержимым доказательством; его друг не мог не заметить его отсутствия. Но я, простофиля, тогда об этом даже не подумал! И затем, чтобы покончить с этим, он сделал самый тонкий намек. Он знал, что мы, скорее всего, обнаружили в проходе осколки стекла от разбитых часов. И помните, что он сделал?
– Ну?… Говорите!
– Вспомните же! Мы собирались уходить. Что произошло?
– Ну… Напольные часы начали бить…