— А что я знаю? Я ничего не знаю. Я, как и вы, только предполагаю.
— Но ведь ты веришь в эти предположения!
— Во что веришь и что можешь доказать — разные вещи.
— Нет, подожди, я что-то не понимаю. Это значит, что ты?…
— Это значит, — перебила Миронова, — что на суде мне придется быть свидетелем. И нечего об этом говорить.
— О, Господи, — вздохнула Нина и встала.
— Вы меня не поняли. Я все расскажу, но после суда. И пусть следователь сам решает.
— После суда будет поздно! Как вы не понимаете?
— Вовсе нет. Если в наших догадках что-то есть, они обязаны будут разобраться. А если нет… тут уж я ни при чем. А вылезать с этими обвинениями, построенными на каких-то химерических предположениях, я не могу.
Одевались молча, не глядя друг на друга. Настроение было подавленное. Перед тем, как попрощаться, Лёля, чтобы как-то прервать неловкое молчание, кивнув на стену, сказала:
— Красивая фотография. Делал Салтыков?
Это был большой снимок, тридцать на сорок: модель, одетая в манто из чернобурки, на фоне зимнего пейзажа.
— Нет, это снимала Бренда.
— Да? Красиво… Это она тебе подарила?
— Нет, подарила Люся.
— А с Брендой ты знакома?
— Нет.
— Правда?
— Правда. Что тебя удивляет?
— Ничего. Ты хоть видела ее когда-нибудь, эту таинственную Бренду?
— Нет. А что?
— А Люся?
— Что — Люся?
— Люся видела?
— Кажется, да.
— Кажется или видела?
— Видела, но, по-моему, только один раз. Или два. Да, что-то она говорила мне вскоре после того, как Бренда приезжала сюда первый раз: примерно год назад.
— Странно.
— Ничего странного. Она приезжает сюда работать, а не развлекаться.
— Это верно, — согласилась Лёля, — но все равно, такое впечатление, что Салтыков ее прячет.
— Почему?
— Потому что, когда она приехала, он попросил меня позаниматься с ней русским языком. Сказал, что она ищет хорошего преподавателя.
— И что же? Ты согласилась?
— Разумеется, согласилась. Кто же отказывается от заработка? Но из этого, увы, ничего не вышло.
— Почему?
— Салтыков не позвонил, а когда позвонила я сама, сказал, что Бренда то ли передумала, то ли кого-то нашла — не помню.
Нина, одетая, переминалась с ноги на ногу: разговор о какой-то Бренде совершенно ее не интересовал.
— Вообще, в том, что ты говоришь, что-то есть, — задумчиво сказала Миронова, — он действительно никогда не приглашал ее домой — если не считать первого раза, вскоре после ее первого появления в Москве — не приглашал даже на дни рождения, и никогда ни с кем ее не знакомил, хотя сам всегда любил всевозможные совместные мероприятия. Может быть, она сама не очень стремилась к этому?
— Как хоть она выглядит? У тебя нет ее фотографии?
— Фотографии у меня нет, но Люся говорила, что она красивая женщина.
— Даже красивая? А не могло ли у Салтыкова что-то с ней быть?
— Нет. Люся говорила, что Салтыков ее терпеть не может. И потом, ей шестьдесят с лишним, а Салтыкова, судя по вашим рассказам, скорее привлекали зеленые плоды.
— Ну нет так нет, — подытожила Лёля и, взглянув на Нину, сказала: — Все, уходим.
Дома, казалось Нине, было как-то особенно пусто. Ее знобило. Она закуталась в плед и с ногами забралась в кресло. «Вот и все. Неужели Миронова права, и все, что они сделали, было напрасно? И как она может, после всего что произошло, свидетельствовать против Юрганова? Ведь она знает, что он не убивал: она сама, сама убедилась в виновности Салтыкова. Зная это, выступить в суде на стороне обвинения и спокойно уйти домой? Или я не права? Что бы сделала я сама на ее месте? Пошла бы к следователю и все рассказала? Но разве не очевидно, что Миронова попалась бы в точно такой же капкан, в который в свое время попалась я? Ведь мне на самом деле нечего ему предъявить, кроме впечатлений, чувств, интуиции и прочей ерунды. А следователи, как известно, любят блюда более плотные: следователям подавай факты. А фактов у нас нет. Ни одного, даже самого ничтожного. Не может же Миронова, в самом деле, отказаться отвечать в суде только потому, что ей что-то кажется?»
Нина вспомнила свой разговор с Залуцким. Как давно это было и какой наивной, наверное, она показалась ему, когда пыталась защитить Юрганова. Тогда ей казалось, что все просто, что достаточно кому-то что-то объяснить, пересказать какой-то разговор, передать впечатление… А теперь она знает, кто убийца, и все равно ничего не может сделать. Как же так? Неужели она позволит неповоротливой судебной машине раздавить Юрганова, и себя, и всякую надежду на справедливость?
А, может, ей самой еще раз попробовать поговорить со следователем? Сейчас она уже вряд ли успеет, но после суда? Нина представила себе, как он говорит ей: «Это опять вы? Неужели вы еще не успокоились? Вы же были в суде, все слышали, все знаете, чего же вы еще хотите? Ах, Салтыков!.. Опять Салтыков… Не дает он вам покоя. Все-таки, сознайтесь, вы что-то против него имеете, а?…» Нет, она не сможет его убедить. Да и зачем ему все это? Так на его счету раскрытое убийство, разоблаченный преступник, враг общества. Чего же еще?
