Убийство в теологическом колледже полностью

Я узнал кое-что неожиданное про убийство в частности и про насилие в общем. Вам, Дэлглиш, это, наверное, известно: в конце концов, вы эксперт в подобных делах. Но лично я нашел это интересным. Первый удар я нанес умышленно, не обошлось без естественной брезгливости и некоего отвращения, тут пришлось собрать всю волю в кулак. Я мыслил четко и однозначно: мне нужно, чтобы этот человек умер, и это самый эффективный способ его убить. Я рассчитывал обойтись одним ударом, максимум двумя, но уже после первого меня захлестнула волна адреналина. Жажда насилия взяла верх, и я продолжал наносить удары, уже бессознательно. И даже если бы в тот момент появились вы, сомневаюсь, что я смог бы остановиться. Первобытный инстинкт убийства берет верх не тогда, когда вы замышляете насилие. Он захватывает, когда вы наносите первый удар.

После ареста я не видел сына. Он не желает со мной встречаться, и сомнений нет – это к лучшему. Всю жизнь я прожил без чувства привязанности, и как-то неловко позволять себе его сейчас.

На этом письмо заканчивалось. Отложив его в сторону, Дэлглиш подумал, как Грегори выдержит заключение, которое может продлиться десятилетия. Хотя если дать ему книги, то, скорее всего, он выдержит. А вдруг именно сейчас он смотрит в окно из-за решетки и хочет вдохнуть свежесть этого весеннего дня?

Дэлглиш завел автомобиль и поехал прямиком в колледж. Открытая нараспашку парадная дверь впускала внутрь солнечный свет, и он сделал шаг в пустоту коридора. У подножия статуи Девы Марии все еще горела лампа, в воздухе витал слабый церковный запах ладана, мебельной политуры и старинных книг. Но складывалось впечатление, что дом уже частично оголен и покорно ожидает неизбежного конца.

Звука шагов коммандер не расслышал, но внезапно осознал чье-то присутствие и, подняв голову, увидел, что наверху лестницы стоит отец Себастьян.

– Доброе утро, Адам, поднимайтесь, прошу вас, – позвал он.

Дэлглиш подумал, что директор впервые назвал его по имени.

Войдя за ним в кабинет, Дэлглиш отметил некоторые изменения. Над камином больше не висела картина Бёрн-Джонса, буфет тоже исчез. Слегка изменился и отец Себастьян: снял сутану и теперь носил костюм с пасторским воротником. Он стал выглядеть старше – своеобразная плата за пережитое. Однако строгие и красивые черты нисколько не утратили властности и уверенности, кое-что даже прибавилось: сдержанная радость успеха. Он получил должность заведующего кафедрой в университете, престижное место, именно то, чего он, должно быть, желал. Дэлглиш поздравил его.

– Спасибо, – поблагодарил Морелл. – Хотя говорят, что возвращаться – плохая примета, я надеюсь, что мое будущее и будущее университета докажут обратное.

Они присели и несколько минут беседовали, проявляя необходимую вежливость. Не в характере Морелла было чувствовать себя неловко, но Дэлглиш ощущал: священнику еще досаждала неприятная мысль, что сидящий напротив человек когда-то считал его возможным подозреваемым в убийстве. Коммандер сомневался, что Морелл забудет или простит ему унижение, которое испытал, когда снимали отпечатки пальцев. Тем не менее сейчас, словно чувствуя признательность, бывший директор рассказал Дэлглишу о том, что произошло в колледже.

– Всем студентам нашли места в других теологических колледжах. А четверых из них, с которыми вы познакомились, когда был убит архидьякон, приняли в Каддесдон или колледж Святого Стефана, в Оксфорд.

– Так Рафаэль собирается пройти посвящение? – удивился Дэлглиш.

– Конечно. А вы думали, будет иначе? – И добавил после паузы: – Рафаэль проявил щедрость, но он все же останется богатым человеком.