— В церкви я был сегодня, а за упокой её души выпью вечером немного сухого вина. Людей на поминки не хочу собирать, мне не до этого. Девять дней тому назад моя дочь позвонила мне на мобильный телефон в 12:23, я это увидел в телефоне, и говорила, что сейчас приедет ко мне и сообщит какую-то приятную новость. Я ждал её до 14:00, потом начал волноваться. Позвонил, до диспансера ей ехать максимум двадцать пять минут. Марта сказала, что сейчас приедет, но только кого-то дождётся и сразу приедет. В 15:18 ещё раз ей позвонил, но телефон никто не брал. В 17:00 взял такси и приехал домой. Открыл дверь ключом и увидел Марту в комнате. Она сидела на коленях на полу с петлей на шее. Верёвка была привязана к батарее отопления. Её тело было ещё тёплым, когда я зашёл в квартиру. Я сам закрыл дочери глаза. — Арсен остановился и посмотрел в окно так, что я понял, как ему уже надоело жить. — Никакой записки и объяснений дочка не оставила. Два дня назад мне в полиции сказали, что это самоубийство. Как можно в такое поверить? Моя дочь знала, что мне жить не более месяца. Знаете, я её предупредил, ибо моя жена — мама Марты — умерла, когда ей было пять лет. И я был для неё единственным близким человеком. Я говорил дочери, что жалею только о том, что не успел подержать внуков на руках. Моя жена умерла от рака груди. Тоже от рака.
Это слово «тоже» запустило у меня мурашки по телу. Значит, рак тоже убьёт Арсена. И человек, который скоро умрёт, сидит со мной и пьёт чай, а через некоторое время его похоронят. Вот и мне уже стало не по себе. И тут я снова повторил аксиому: среди живых существ только человек знает, что он смертен. Но мало людей знают, когда их сердце перестанет биться, а температура тела после его остановки станет равной температуре окружающей среды. И это незнание даты смерти — полезное для самого человека. А здесь ситуация совсем иная. Человек, который за последнее время сильно исхудал, сидит напротив меня. Но он не думает о своей близкой смети, а думает о смерти своей девятнадцатилетней дочери, которая недавно навсегда закрыла глаза.
И меня совсем подавило то, что Арсен сказал дальше:
— Я закрыл глаза своей дочери в её девятнадцать лет, а кто мне скоро закроет глаза?
Это слово «скоро» меня окончательно морально добило. Но дальнейшее его повествование ещё более опечалило меня. Да, ну и день сегодня, давно я уже не помню, когда такое было в моей жизни.
— Сергей, понимаете, моя Марта была… — и тут он снова сделал паузу. — Она любила жизнь. В тот последний день, когда я говорил с ней по телефону, у неё было весёлое настроение. Когда-то один мужчина, который жил в соседнем доме, покончил жизнь самоубийством, он спрыгнул с крыши девятиэтажного дома, перед этим оставив предсмертную записку дома. Моя Марта осудила это, а здесь она сама натянула петлю себе на шею? Марта тогда сказала, что самоубийство есть большой грех и самоубийца нанёс большую травму своим родным. Она же знала, что я скоро умру, и что — она ещё быстрее хотела причинить мне боль? Даже не боль, а убить меня?! И какие у неё были мотивы? С какой целью? У меня нет родственников, и Марта была мне единственным близким человеком и родственником. Кому я теперь нужен? Кто похоронит теперь меня?
— Да, ситуация плохая и печальная, — задумался теперь я.
Мне ещё больше стало жаль моего собеседника.
— Вчера мне в полиции выдали на руки постановление, что причиной смерти моей дочери стало самоубийство. Я хочу, господин Сергей, чтобы вы провели расследование причин смерти… нет, убийства моей дочери.
— Как расследование? Я думал, вы хотите в суде обжаловать постановление полиции о том, что ваша дочь покончила жизнь самоубийством.
— Да у меня нет времени на судебные тяжбы в наших украинских продажных судах! Вы это понимаете? Мне осталось жить двадцать-тридцать дней от силы! А в наших судах можно судиться годами, и они вынесут постановление, что ты верблюд, а не человек, и твоё место на конюшне. У меня нет здоровья, а главное — времени тягаться с продажными украинскими судьями. Меня скоро закопают в землю, а кто накажет убийцу?
Я не хотел успокаивать убитого горем отца.
— Я вас понимаю, но я же адвокат, а не следователь. И я хочу через два месяца уехать заграницу.
— Вы уедете, два месяца ещё далеко, а месяц до моей смерти — это слишком близко, — и он посмотрел на меня так, что мне стало печально и грустно, и я опустил глаза в пол. — Я верю только вам, Сергей. Мне уже нечего терять в этой жизни. Вы порядочный человек. А наши прокуратура, полиция, суды — это продажная мафия. У меня нет сил и времени тягаться с мафией в мундирах и судебных мантиях. Они загнали нашу страну в беспросветное серое будущее.
Я даже не знал, что ему ответить.
— Но я не могу, господин Арсен, что-то обещать вам. Можно, я отвечу через три дня?
— У меня нет сейчас такого богатства, как лишние три дня времени. Я хочу при жизни узнать правду и наказать убийцу.
