«Неужели Ганя находится с ним в преступной связи», – вдруг пришло ему в голову, и он заскрежетал зубами от ярости. В самом деле… Где у него были глаза? Сколько раз он встречал Степанова около своего дома, когда они только что повенчались!.. Даже после увольнения Степанова он не раз встречал его на заводе. Ему рассказывали о дружбе управляющего с дочерью Петухова, но он не обращал на это внимания. Ах, я телятина! Они теперь благодушествуют там вместе!
И Куликов корчился от бессильной злобы на кровати, ворочал свои налившиеся кровью глаза и сжимал кулаки с такой силой, что трещали пальцы.
– Постойте же, презренные! Я с вами разделаюсь! Дайте мне только встать!.. О, вы со мной расплатитесь!
Как большинство больных быстро поправляется под влиянием душевного покоя и тишины, так Куликов стал чувствовать себя гораздо лучше, придя в присущий ему бешеный экстаз. Он почуял кровь, страдания своих врагов, и его потянуло на свободу.
– Доктор, я совсем здоров, позвольте мне выписаться из больницы, – обратился он к ординатору палаты при вечернем обходе.
– Да, вам гораздо лучше; если желаете, я разрешу вам завтра выйти из больницы.
– А мой сдавленный голос?
– Это пройдет нескоро. Может быть, останется на всю жизнь. У вас повреждены голосовые связки.
– Неужели? Ведь я с трудом говорю!
– Благодарите Бога, что живы остались! Вы были на самом краю гибели!
Куликов не умел никого «благодарить». В его жизни и в его лексиконе такого слова никогда не было! И теперь он злобно смотрел на доктора, который так легко относится к его теперешнему голосу и рекомендует еще благодарить! Проклятый сумасшедший Коркин! Второй раз он его чуть-чуть не отправляет на тот свет, ну, теперь попадись только!
Всю ночь Куликов почти не спал от мучившей его злобы. Петухов, Степанов с его женой, Коркин, дурак рабочий, нанятый в шпионы, – все его изводили, все требовали жестокого мщения, а он лежит в больнице, бессильный, и дает над собой потешаться! Даже докторишка подтрунивает над ним, советуя благодарить Бога за то, что его чуть-чуть не задушили и оставили без голоса!
Только под утро Иван Степанович заснул, но сон его был тревожный, прерывистый. Он бредил, кричал и просыпался каждые полчаса. В 9 часов утра доктор опять обошел палату и дал Куликову справку на выход из больницы.
– Вас там ждет рабочий какой-то, – сказал доктор. – Пусть он отвезет вас, вы еще слабы.
– Рабочий? А, наконец-то!
Куликов поспешно спустился в контору больницы, где увидел своего шпиона-сообщника.
– Отчего ты до сих пор не был?!
– Помилуйте, Иван Степанович, каждый день прихожу, но меня не допускают к вам.
– Доложить велел бы!
– Говорил, не слушают! Каждый день приходил, извольте сторожей хоть спросить.
– Ладно, пойдем.
Они наняли карету и поехали.
– Рассказывай скорее, что там делается! Знают ли они о моей болезни? Почему ни тесть, ни жена не навестили меня в больнице?
– Они про вас слышать не хотят! Совсем думают разойтись с вами!
– Как разойтись?
– Степанов теперь целые дни с ними просиживает и все настраивает против вас.
– Степанов?! Он с моей женой все вместе?!
– Вместе гуляли вчера почитай всю ночь по заводу!
Куликов стиснул кулаки и заскрежетал зубами.
– Я так и знал! Ну, погодите! А тесть, – спросил он.
– Тимофей Тимофеевич ничего. Тоже против вас. Сказал, что видеть вас не хочет!
– Ну, это-то мы еще посмотрим! Я муж его дочери, и так легко от меня не отделаешься! Однако медлить больше нельзя. Послушай. Мы проедем сейчас ко мне, и я тебе передам бутылку клюквенного квасу, про которую я тебе говорил. Помнишь? С красной ниткой на горлышке!
– Помню, как не помнить, Иван Степанович.
– Постарайся сегодня же к обеду ее подать. Слышишь?
– Слышу, Иван Степанович, с полным удовольствием. Я теперь на погреб сам хожу с кухни. Мне это ничего не стоит.
– И отлично. Я буду обедать у тестя и, если увижу свою бутылку, вечером ты получишь условленное. Понял?
– Понял.
– Старик здоров?
– Здоров.
– А что на заводе про меня говорят?
– Не любят вас, Иван Степанович.
– Дураки!
– Точно дураки. При вас нам всем куда лучше жилось. Своего добра люди не понимают!
Они доехали до домика Куликова. Парадные двери оказались запертыми.
– Где ключ?
– А когда вас увезли без памяти, двери полиция заперла и ключ передала Тимофею Тимофеевичу.
– Беги скорей, принеси. Или нет, постой, я сам схожу.
– Ключ на кухне, Иван Степанович, я принесу, никто и видеть не будет.
– Ну, неси скорее, только тихонько.
Через пять минут они вошли в дом. Все было в том же виде, как в момент визита Коркина. Даже веревка с петлей, бывшая на его шее, тут же валяется. Куликов успокоился.
– Значит, ни обыска, ни осмотра не происходило. Ни тесть, ни жена не посетили квартиры. Тем лучше. Скоро, скоро я со всеми разделаюсь. Надо будет бросить заставу и Петербург. Схороню сначала тестя, а потом жену. Подвалы засыплю и квартиру передам. Надоело. Поеду на Волгу или на Кавказ.
Он в изнеможении опустился в кресло и, закрыв глаза, отдыхал. Дорога, волнения и следы болезни утомили его. Он просидел больше часа и вдруг, очнувшись, закричал:
– Ты здесь?
