– Вам бы развязаться с заведением! Берите лучше в управление наш завод, дела по горло будет.
– Я уж думал об этом… Ищу покупателя. Закрыть не хочется, мне отделка тридцать тысяч обошлась с правами.
– Зачем же закрывать, найдутся охотники.
– Агафья Тимофеевна, а в самом деле, когда же наша свадьба? – обратился Куликов к девушке, которая сидела в стороне, не принимая участия в разговоре.
Вопрос Куликова заставил ее очнуться от забытья.
– Свадьба? Свадьба… Я еще не думала…
– Как не думали? О свадьбе не думали?
– О свадьбе-то я думала, только о дне не думала…
– Да, давайте, Ганюшка, скорее играть свадьбу. Вы позволите мне называть вас Ганюшкой?
– По-жа-луй-ста…
– Ну, вот! Так, Ганюшка, отложите вы свои затеи, давайте на будущей неделе под венец станем. А насчет приданого, если что не готово, можно и после кончить! Как вы, папенька, скажете? Правда, Ганюшка?..
– Моя хата с краю, я на все согласен, дело ваше, – добродушно произнес старик.
– Я… я… право… не знаю… так… скоро… – девушка с трудом произнесла слова, ее трясло, как в лихорадке.
– Вашу руку, Ганюшка, пройдемся на завод.
Ганя покорно встала, взяла Куликова под руку, и они вышли. Куликов чувствовал, как рука девушки дрожала.
– Послушайте, Агафья Тимофеевна, – начал Куликов, когда они шли по лестнице, – что это значит?
– Что такое?
– Вы как будто намереваетесь изменить вашему слову?
– Из чего вы это видите? Нет, я ничего… я…
– Почему вы находите, что на будущей неделе слишком скоро венчаться? Для чего вы тянете?
– Я вовсе не тяну. Вы забываете, что вы сами больше недели скрывались и не сочли нужным даже уведомить нас. Миша справлялся два раза, и оба раза вас не было дома.
– Не стану с вами спорить. Пусть будет так, но во всяком случае это объясняется серьезными делами, о которых вы не можете, как девушка, судить. За мной нет задержки, и я могу завтра вести вас в церковь. Задержка за вами.
– Иван Степанович, я хотела бы венчаться после Рождества, то есть в январе.
– По какой причине?
– Просто так. Я хочу лучше освоиться со своей ролью будущей вашей жены, ближе к вам присмотреться.
– Простите, Агафья Тимофеевна, я не жду, чтобы, приглядываясь ко мне, вы сделались нежнее. Эта проволочка бесполезна, и я решительно не согласен на нее.
– Просить вас я не решаюсь, требовать не могу.
– Вы могли бы требовать, если бы предоставили какие-либо веские основания. В самом деле, если вы затягиваете в расчете на случайное расстройство свадьбы, то чего ради я буду на это соглашаться. Скажите по совести, ведь вы на это именно рассчитываете?
– Да, – прошептала девушка.
– Благодарю за откровенность!.. И так, значит, вы согласны венчаться на будущей неделе?
– Сог-лас-на…
– День?
Ганя усмехнулась. Эта улыбка походила на смех во время истерики.
– Разумеется, воскресенье.
– Потому что это последний день недели, крайний.
– Да…
– Я хочу быть великодушным, я чувствую прилив нежности и желаю доставить вам удовольствие. Извольте. Я согласен.
– Благодарю вас! А теперь позвольте мне оставить вас.
Ганя выпустила его руку и пошла домой.
Утро было хмурое, туманное, пасмурное. Сентябрь вступил в свои права, и на Горячем поле осень отражалась еще непригляднее. Вчерашняя ночь – тихая и теплая – была как бы последней лебединой песней бабьего лета.
Допрос Федьки-домушника окончился. Когда спички были найдены в его кармане, он сознался, что по приказанию Сеньки зажег хворост, наваленный на избушку Тумбы.
– Отчего же вы не бежали тотчас после поджога? – спросил один из толпы. – Боялись, что огонь плохо примется и придется подпалить с другой стороны?
– Я не смел бежать.
Сенька лежал все время связанный и не испустил ни одного звука. Дошла очередь и до него. Тумба подошел к нему и ткнул носком сапога в нос.
– Ты, собака, слышал, что говорит твой приятель? Расскажи нам, правда ли все это?
Сенька искривил рот от боли и стиснул зубы.
– Ты что же? Говорить не хочешь?! Ой, смотри, заставим! Настенька, достань-ка мой ремень!
– Будешь отвечать?
Молчание.
– Дай ремень!..
В воздухе раздался свист. Сенька перевернулся на траве. Еще такой же удар. Он застонал и заскрежетал зубами. Опять ремень рассек воздух.
– Разбойники, – простонал Сенька.
– Ой ли? Добряк!
Опять удар, на этот раз еще сильнее прежних, и Сенька, как мячик, подпрыгнул на воздухе.
– Говори, – произнес повелительно Тумба.
– Нечего говорить, – ответил глухо Сенька.
– Говори, что ты хотел со мной и моей семьей сделать?
– Спалить.
– Ага! Ну, брат, долг платежом красен! Если тебе не удалось меня спалить, то мне удастся тебя спалить? Ей, Федька, устраивай-ка другой костер!
– Проклятье! – простонал Сенька.
Тумба отошел в сторону и стал совещаться с громилами.
– Как, братцы, думаете? Положить их обоих на костер с Федькой? Или…
– Оставь, Тумба, постегай и отступись! Не бери лишнего греха на душу, – произнес молодой бродяжка с курчавыми светлыми волосами и с глубокими задумчивыми голубыми глазами; высокий, статный, он даже в рубище имел симпатичный вид и располагал к себе.
