- Забыл уточнить! У них ещё в семье две дочери было! Ну и всех сослали в Казахстан, в Асакаровку. Страшное место! Голая степь! Столько там, отец рассказывал, народу поумирало! Работящего, русского... Жили в шалашах... Дед скоро заболел дизентерией и умер. А сколько там выкопали могилок для ребятишек! Но только, видно, трудно с корнем уничтожать добротные крестьянские роды, где ум, жизнелюбие, смекалка - наследственные качества! - произнес калека-красавец с вызовом, по привычке крепко тряхнул россыпью седеющих кудрей.
Хотя я еще, признаться, вовсе не была готова радоваться вместе с ним после того, что он рассказал про житье-бытье русских ссыльных в некой степной Асакаровке... Не влекло меня на атласную дорожку радости и рассказанное следом. О том, как Дмитрия, которому было в тот злой год восемнадцать, посадили в тюрьму... за то, что работая в колхозе на сенокосилке, случайно порезал ножку жеребенку. В высокой ржи не заметил беднягу. Но раз Митька Пестряков - сын сосланного кулака, - значит, с умыслом обидел жеребенка, значит, место его в тюрьме. Осталась Анна, очень такая красивая, словно расписная, жена "врага народа" одна с грудным ребенком. Да в дырявой избенке, где крыша как решето...
Но Митька сдаваться не думал. Он сбежал из тюрьмы и по чужим документам - в Москву. Здесь устроился строить метро, станцию "Красные ворота". И украл из села свою любимую Анну, у которой коса в четыре ряда укладывалась вокруг головы золотой короной.
- Чем сильна постоянная, крепкая крестьянская семья? Правильно! - сам себе подтвердил Михаил. - Готовностью помогать друг другу. Поехал Дмитрий в Казахстанскую степь и "выкрал" младшего брата и одну соседскую девчоночку прихватил, от голодухи увез... Очень боялся, когда в вагон заходили контролеры и другие проверяющие. Прятал ребят в мешок, сам сверху садился. И, видно, Бог помог - добрались до Москвы.
- Москва, Москва, - тихо выпела Нелли Дмитриевна, прислонившись бледной щекой к пурпурной розе. - Никто не знает, скольких "злодейских" душ что были обречены на смерть, ты спрятала тогда, в начале тридцатых, в своих тесных, убогих коммуналках! И эти спасенные тобой крестьянские души старались вовсю доказать тебе, славная столица, свою нужность...
- Но сначала, - перехватил рассказ её муж, - они до того бедствовали... Что дочка умерла грудная... Но тут на подмогу пришел младший братишка отца, ему двенадцать было, и крестьянская девочка Тоня, восьми лет. Они стали просить на улицах. Он её надоумил: "Тонька, давай побираться!" Она и протянула руку...
Нелли Дмитриевна тихонько вставила:
- Второй человек сразу рубль положил. И сказал: "Девочка, какие у тебя глазки хорошие! А ещё лучше слезы - прямо как жемчуг..."
- Но так или иначе, всех их пригрела Москва! - сказал Михаил резковато, словно на спор. - Мой тесть вскоре стал ударником труда, про него даже газеты писали. Потом решил стать летчиком и стал им. Потом писателем. И им стал. Натура!
- И он написал повесть "Жемчужные слезки" про своего брата Федю и про девочку Тоню, которой так легко из-за её красивых слез подавали милостыню. Про то, как они выросли, поженились и ушли на фронт и погибли за Родину... - уточнила Нелли Дмитриевна.
- А Дмитрий Степанович вернулся к своей любимой Анне весь в орденах, и случилось чудо - она вдруг родила ему дочку, хотя ей врачи обещали, что больше не родит, не выйдет по каким-то там причинам... А я увидел эту его дочку Нелли и увез прямо со свадьбы. Она, глупая, хотела за какого-то сухопутного охламона замуж выйти. Пресек! Сразу скумекал - врачица мне нужна и чтоб с красным дипломом, так как уготована мне коляска... Ни на одну математичку, актрисулю не заглядывался! Увидел её - и никаких сомнений! Попросил её мне в руки прямо с подоконника в подвенечном платье спрыгнуть - и спрыгнула. Почему? Загадка русской души!
... Я ушла от Пестряковых-Боткиных в легком ошеломлении, с грузом знаний и... сомнений. И последних, как оказалось, уже в ночной тишине, наедине с самой собой, было слишком много, чтобы считать свой поход в эту семью удачным. Уж очень непростой рисовалась мне Любочка. Уж очень явно она испугалась моего вопроса о деде, когда я полюбопытствовала, а не была ли она у деда в тот самый день или вечер, когда он пил с кем-то... Что-то тут просматривалось весьма подозрительное. Конечно, я не думала, что Любочка, любимая внучка, лично убила своего любимого деда, то есть отравила каким-то суррогатом, ядовитым напитком... Но уж очень бесстыдно она грабанула у деда орден. Для неведомого гуру. А если ей нипочем такой кульбит со старым человеком, то...
Мысли мои унесли меня, сознаюсь, очень далеко, в ту, положим, фантастическую страну, где "черный человек" гуру потребовал у зомбированной девицы ещё какие-то ценности писателя Пестрякова-Боткина, и она, зная, что тут дед встанет насмерть...
Перед тем как уснуть, я сдернула с тумбочки небольшую фотографию рокового черногривого красавца, вгляделась в него и пообещала мысленно: "Мне-то на твои чары плевать. Завтра мне Веруня точно скажет, что ты за фрукт!"
