– Почему занимает? – Саам взял прутик и стал что-то чертить им в пыли. – Мы маленький народ, мы, саамы-скольты. Но у нас древние традиции, они уходят в прошлое на многие тысячи лет. И у нас есть свой язык. Некогда, в XVI веке, в эти пустынные земли пришёл монах из России. Он выучился нашему языку, потому что видел своё призвание в том, чтобы привести нас, простых людей, к своей православной вере. И мы до сих пор держимся этой веры. Эта церковь – одна из многих, построенных тем монахом и другими.
Миккель Сирма замолчал. Он молчал долго. Ленсман собирался было что-то сказать, но саам вдруг заговорил снова:
– Это убийство осквернило нашу церковь. Тот, кто убил священника, должен ответить за свои дела. Нам не дано знать, кто и когда свершит над ним суд. Но мы знаем, что так будет. Саамы-скольты терпеливы.
То, что сделали потом с церковью, для нас тоже важно. Пропало всё церковное убранство. Мы хотим, чтобы его вернули. И икона должна вернуться на своё место. Теперь она пропадает, наша церковь. Когда всё вернется, мы её восстановим. Чтобы нам было куда пойти. – Он повернулся и посмотрел на полицейского. – Ленсман обещал нам помочь вернуть икону. Мы на него полагаемся.
Ленсман тихо покачал головой – что он мог ответить?
– Это не так просто. В день, когда я покинул Харстад, на Шпицбергене угнали корабль. Харстадское отделение угледобывающей компании теперь под строгим надзором государственной полиции. Они и пальцем пошевелить не могут втайне от нацистов. Все письма перлюстрируются, радиосообщения прослушиваются. Угонщиков на борту ледокола захватили у Медвежьего острова. Они ждут суда. Дама, у которой я жил, боится, что почти всех приговорят к смертной казни. А кого не казнят, отправят в лагеря. Если кто-нибудь из нас проболтается о том, что компания могла нанять убийцу и помочь ему сбежать на север, эти сведения могут использовать как предлог для репрессий на шахтах Шпицбергена. Пока что мы ничего не предпринимаем. Но в «Стуре Ношке» чего-то ждут. Вероятно, эвакуации с архипелага. Возможно, после этого они смогут больше.
Двое мужчин ещё немного посидели молча. В лучах низкого закатного солнца пейзаж вокруг них пламенел жёлтым, красным и зелёным. «Наконец-то тишина», – подумал ленсман. Никто не обращался к нему на языке, который он предпочёл бы не слышать, никто не молотил кулаками по двери его кабинета, не тарахтели вонючие грузовики, колонны которых вытесняли с дороги всех остальных. Только далёкие крики птиц, комариный писк да шелест ветра в сухой листве.
– Твой лагерь где-то недалеко? Тебе ведь скоро уходить на зимние пастбища?
Миккель Сирма кивнул.
– А сам что будет делать?
Ленсман снова покачал головой.
– Не знаю. Здесь хорошо делать свою работу нельзя. Да меня здесь ничего и не держит. Не женат я. И, похоже, не буду. Может, стоит поискать место на юге.
– Есть у самого новости от вдовы?
– Короткое письмо. Живут они у её родителей на небольшой ферме. Ей вроде неплохо, сыну тоже. На следующий год пойдёт в школу, хотя он и маловат ещё. Но тогда ему хоть будет о чём думать. Так она пишет.
– Он видел отца, священника. С перерезанным горлом. Может статься, он теперь себя винит. Думает, несчастье потому случилось, что он отца оставил, а сам ко мне побежал. Но преступников он тоже ненавидит.
– Ну, один-то мёртв. Думаю, один из братьев застрелил другого. Вот мы какого человека разыскиваем. Холодного. Безжалостного. Расчётливого убийцу.
Но Миккель Сирма хотел и дальше говорить о сыне священника.
– Думает, что он в ответе. Ребёнок не должен учиться ненависти: когда он подрастёт, из ненависти может родиться жажда мести. Лучше будет, если дело как можно скорее разрешится – ради мальчика.
Ленсман принялся гадать, чего же саам от него хочет и зачем просил об этой встрече. Он знал Миккеля Сирму не один год, и никогда раньше тот так много не говорил. Саам как будто не надеялся увидеть его снова. Ленсману показалось, что они сидят и прощаются.
Он кивнул.
– Сделаю, что смогу. Но обстоятельства препятствуют следствию. Начальник полиции настроен против меня. Здесь, на севере, в государственной полиции скоро останется один хирд, мне перекроют все пути. Ты наверняка слыхал, что того австрийца, коменданта военного лагеря под Сванвиком, внезапно перевели в Польшу? Он плакал, когда мне об этом рассказывал. Думает, это потому, что он не справился с поимкой шпиона, и очень раздосадован.
– Слыхал.
– Теперь прибыл новый комендант, немец. Он не желает сотрудничать с норвежской полицией. Высокомерный хмырь, считающий, что якшаться с норвежцами ниже его достоинства. Никаких дел с местным населением он иметь не желает, разве что творить расправу над теми, кто ещё здесь остался. Каждый день новые аресты и казни.
А я уже сомневаюсь в том, что он существует, этот партизан. Разве может один человек всё время перемещаться, то и дело переходя через границу, да ещё каждый день радировать русским и союзникам? Особенно сейчас, когда полным ходом идёт кампания на Восточном фронте? Незаметно приходить и уходить, да ещё и выполнять задания? Нет, это наверняка разные люди.
