«Мы не рискнули ехать на похороны, раз Мэри умерла от холеры. Вдруг заразимся? Я ведь была беременна».
Из показаний Александра Шелагурова:
«Так обе мечты — иметь семью и сделать карьеру — пошли прахом. Имение ведь не бросишь, кто-то должен им заниматься. Однако значительную часть доходов с него теперь «забирал» Пшенкин. Его аппетиты росли, а вместе с ними росли подозрения Сергея Осиповича. Как совладелец, он имел доступ к учетным книгам, и мне постоянно приходилось врать, обосновывая величину расходов.
Однажды я не выдержал и заявил Пшенкину, что денег больше нет.
— А если получите выкупные свидетельства? Тогда ведь доход увеличится, не так ли, барин? — спросил он.
«Барин» теперь звучало из его уст как издевка.
— Как же я их получу, если твой отец против них народ баламутит? — ответил я вопросом на вопрос.
— Я его уговорю, — пообещал Петька.
Уж не знаю, что он наплел Поликарпу, но буквально через месяц мы с Разруляевым получили выкупные. Пшенкин сразу задрал выплаты до тысячи в месяц, но не это было главной бедой, а то, что Сергей Осипович получил возможность продать свою часть.
— Если вложиться в облигации, доходов будет больше, — заявил он.
Напрасно я взывал к его совести — мне удалось добиться лишь отсрочки до осени, до сбора урожая.
Я не знал, что предпринять, хотел застрелиться. Но тут ко мне в имение пожаловал Сенька Вязников.
— Дело у меня к вам, барин. Четыре года назад шурин мой Петька предложил денег взаймы.
— Много?
— Две тысячи. Мол, езжай в Питер, открой дело, а мне плати проценты. Только никому не говори, что это я денег дал, скажи, наследство нежданно-негаданно свалилось. Я удивился: зачем такие секреты? Петька покрутил пальцем у виска: «А как я исправнику объясню, откуда деньги? Он сразу поймет, что лихоимством промышляю. Не хочу я, Сенька, в тюрьму загреметь. А так и дело доброе сделаю — и вам с Машкой помогу, и деньги свои приумножу. Так что? По рукам?» Грех было отказываться. Снял помещение на Загородном, начал заклады принимать. Только не шибко выгодным дело оказалось. А все из-за недостатка оборотного капитала. Знал я, что у Петьки денег куры не клюют — когда те самые две тысячи приносил, вместе с ними отдал пухлый конверт, сургучом запечатанный:
— Сохрани. Дома держать боюсь, как бы чего не случилось.
Как в воду глядел, буквально через месяц его дом сожгли.
— В конверте кредитки лежали? — спросил я Вязникова.
— Они самые. Когда уже Петька в Питер перебрался, явился за конвертом, вскрыл его при мне. Столько радужных[121] никогда в жизни не видел.
— А кроме денег, что-нибудь в конверте было? — спросил я.
— Бумаги. Их Петька снова запечатал и опять отдал мне: «Храни как зеницу ока». До вчерашнего дня так и делал. А вчера мы с Петькой разругались. Пришел к нему покупку новых лошадей обмыть, слово за слово, снова попросил денег взаймы. Мол, сколько можно с дешевыми портсигарами возиться, брульянты надо принимать, изумруды всякие, золотишко. А он опять отказал. Обидно так отказал. Мол, сам на брульянты зарабатывай. А коли не нравится, верни мне долг. Немедленно! Пришел я от него в лавку и вспомнил вдруг про конверт. Дай, думаю, взгляну, что в нем. И вона что оказалось.
Вязников протянул мне бумагу — написано было не мной, но все слова мои, признание в убийстве Гуравицкого.
— Копию с нее снял, вдруг вам станет интересно, — объяснил Вязников.
— Допустим, интересно.
— Тогда оригинальчик готов продать за десять тыщ.
— За пять, — сделал вид, что торгуюсь.
Если бы с ходу согласился, мог заподозрить…
— Бога побойтесь, барин. Петька-то вас уже сколько лет «доит». А я единовременно хочу, деньги получу, и бумага ваша.
— А Петьку не боишься?
— Я его бумаги по описи не принимал, конверт вскрыл, не повредив печать, вложу пустой листок, словно так и было…
— Шесть!
— Девять с половиной!
Сошлись на восьми. Я попросил на их сбор две недели. Хотя план возник сразу.
У Гуравицкого я позаимствовал героя-мстителя и фантастические описания. Остальное придумал сам, подогнав под нужные обстоятельства.
Считаете, ради бахвальства? Чтобы нервы сыщикам пощекотать? Нет, что вы. Потому что Крутилина опасался. На рожу-то он простак, однако службу свою знает. Гуравицкий-то его дурачком изобразил, потому что, как всякий бунтовщик, ненавидел полициантов. А я, наоборот, его боялся. Ведь все мои жертвы из одного имения. Моего имения! И главным выгодоприобретателем от смерти Разруляева стану я. Боялся, что заподозрит, боялся, что начнет дотошно проверять, был ли в Новгороде в дни убийств, не посещал ли Петербург? Шапки-то невидимки у меня нет, вдруг кто заметит да запомнит? Проводник, номерной, коридорный… А вот если пустить по ложным следам, Крутилину и в голову не придет меня подозревать.
И если бы не глупая случайность, если бы не Чепурин. Как же он помешал! Привел домой Ксению в самый неподходящий момент.
