— Барбара, я могла бы сделать полдюжины вещей, но я не сделала. Честно говоря, я хотела защитить твоего отца и надеялась, что тебе не придется узнать об этом его так называемом супружестве. Свидетельство, должно быть, подделка. Все это, наверное, сфабриковано, а если нет, то у тебя достаточно проблем и без добавления двоеженства к списку его личных недостатков.
— Не тебе решать. Теперь мама хочет знать о всей этой ерунде, и я не знаю, что сказать.
— Впрочем, я понимаю, почему ты так рассержена, но не уверена, что могу что-либо изменить.
— Я не могу поверить, что ты занимаешь такую позицию! Мне не нравится, что меня держат в неведении, — сказала она. — Я наняла тебя, чтобы расследовать это дело, и надеюсь, что мне будут сообщать все, что выходит на свет.
— Твой отец нанял меня задолго до того, как это сделала ты, — сказала я.
Это заставило ее на минуту замолчать, потом она принялась снова.
— Для чего? Ты никогда не рассказывала.
— Конечно, нет. Он говорил со мной конфиденциально. Это все ерунда, но не мне об этом трепаться. Я не могла бы остаться в своем деле, если бы выбалтывала все сведения, которые ко мне попадают.
— Я его дочь. Я имею право знать. Особенно, если мой отец двоеженец. За что же я плачу тебе?
— Ты, вероятно, платишь мне за то, что я умею разбираться в таких делах, — сказала я. — Ну, Барбара, будь благоразумной. Предположим, я бы рассказала тебе. Что бы это дало? Если твои родители все еще по закону женаты, Ловелла не может иметь никаких претензий, и насколько я знаю, она это очень хорошо понимает. Зачем усугублять свое горе, когда ее можно вышвырнуть, не говоря ни слова?
— Во-первых, как она узнала, что он умер?
— Не от меня, это я могу тебе сказать. Я не идиотка. Меньше всего на свете я бы хотела увидеть ее у твоих дверей. Может, она прочитала об этом в газете. Может, слышала в программе новостей.
Она пробормотала что-то, успокоившись на время.
— Что было, когда приехали полицейские? — спросила я.
Последовала еще одна пауза, во время которой она раздумывала, рассказывать ли дальше или продолжать придираться ко мне. Я чувствовала, что она получает удовольствие, когда пилит людей и ей трудно отказаться от этой возможности. На мой взгляд, она не так уж много мне платила, чтобы так разговаривать со мной. Совсем немного. Я, вероятно, должна сказать ей об этом.
— Двое полицейских отвели ее в сторону и поговорили с ней. Через несколько минут она ушла.
— Ну, если она еще раз покажется, я позабочусь об этом, — сказала я.
— Еще раз? А почему она снова должна явиться?
Я вспомнила, что, кроме выплывшего теперь на свет двоеженства ее отца, я не рассказала ей о пакостных двадцати пяти тысячах долларов, которые Билли Поло считает частью имущества Даггетта. Может, Ловелла приходила сюда, чтобы получить их.
— Думаю, что мы об этом еще поговорим, — сказала я.
— В чем дело? Есть еще что-то?
Я подняла глаза. Рамона Уэстфолл стояла в дверях.
— Всегда есть еще что-то, — сказала я. — Это и делает нашу жизнь такой забавной. У меня посетитель. Я поговорю с тобой сегодня попозже.
Я положила трубку и поднялась, обменявшись рукопожатием с миссис Уэстфолл через стол. Я пригласила ее присесть и налила нам обеим кофе, используя принятый ритуал, как я надеялась, чтобы дать ей возможность почувствовать себя непринужденно.
Лицо ее было вытянуто, прекрасная кожа под кроткими глазами потемнела от усталости. На ней была рыжевато-коричневая поплиновая блузка с подплечиками, а в руках сетчатая парусиновая сумка, предназначенная разве что для охотничьих экспедиций. Ее потускневшие волосы блестели от шампуня «Брек», разрекламированного в журнале. Я пыталась представить ее в плаще, шатающейся по пристани с Даггеттом, обнявшим ее за плечо. Могла бы она выкинуть его, этого козла, из ялика? Да, наверняка. Почему бы и нет?
Выглядела она смущенной. Протянула руку и автоматически поправила вещи на моем столе — выровняла три карандаша, расположив их отточенными концами в мою сторону, словно маленькие ракеты земля-воздух, затем откашлялась.
— Так вот. Мы хотели бы знать. Тони ничего нам не рассказал, поэтому мы подумали, что, возможно, должны спросить вас об этом. Вы сказали Тони о деньгах, когда беседовали с ним вчера вечером?
— Конечно, — сказала я. — Это не дало никаких результатов. Я ничего не добилась. Он был непреклонен. Он даже не обсуждал это.
Она слегка покраснела.
— Мы думаем принять его, — сказала она. — Мы с Феррином говорили об этом вчера вечером, когда Тони уезжал с вами, и мы начинаем думать, что должны положить эти деньги на опекунский счет для него. — По крайней мере, до тех пор, пока ему не исполнится восемнадцать лет и он сам не распорядится ими.
— Что вызвало такую перемену?
