— Нет, — виновато улыбаясь, ответил комиссар, — следователь просто поручил мне проследить, благополучно ли вы добрались до дома. Как видите, мы не зря потрудились. Нам удалось застукать Фризу… Да, его здесь так называют, я даже забыл его настоящую фамилию. А я-то считал, что он такой безобидный, но…
— Трудно будет вытянуть из него что-либо, — заметил репортёр.
— Надо все же попробовать.
Жино, слушавший разговор, с улыбкой подошёл к ним.
— Господин комиссар, я могу попытаться узнать то, что вам нужно. Я его хорошо знаю, и со мной он не дичится… Он приходит ко мне пилить дрова. Иногда я ему даю тарелку супа. Он меня в общем понимает… Правда, не всегда.
— Давайте, — проговорил Жозэ, — спросите его, где он нашёл золотые монеты.
— Скажи, Фризу, где ты их взял?
Глухонемой замычал, неуклюже пританцовывая в своих грязных башмаках.
Жино взял из рук инспектора одну монету и подбросил её, пристально глядя на глухонемого:
— Красиво, правда, красиво, тебе нравится? Скажи мне, Фризу, будь хорошим, я тебе дам большую тарелку супа.
Старик взволновался, у него ещё сильнее задрожали губы. Он сделал попытку вырваться.
— Отпустите его! — приказал комиссар инспектору.
Старик, почувствовав себя свободным, снял с себя накидку и вытянул вперёд руку.
Никто не понимал, чего он хочет.
Итальянец объяснил:
— Он просит, чтобы вы отошли назад.
Все отодвинулись.
Фризу расстелил накидку на полу, выпрямился, с большим трудом — это было видно — напряг свои мысли, опять замычал и протянул руки к золотым монетам.
— Не мешайте ему, — сказал комиссар.
Глухонемой взял монеты, сел на корточки и разложил монеты на зеленой материи.
После этого он поднялся и отступил, как художник, который удовлетворён своей работой и хочет полюбоваться ею издали. Странная это была картина: в глубине коридора стояли Жино и инспектор, у выхода — Жозэ и комиссар, а между ними на полу лежала зелёная — при электрическом свете она казалась особенно яркой — накидка, на которой сверкали монеты. Старик в лохмотьях стоял, слегка склонив туловище вперёд, и глаза его бегали от одной монеты к другой. Казалось, он впитывал в себя тёплый блеск драгоценного металла.
— Что это означает? — негромко спросил комиссар. — Я ничего не понимаю.
Попросите его объяснить.
Жино принялся жестикулировать.
— Фризу, что ты хочешь сказать? Что ты хочешь сказать?
Старик опять замычал и вытянул раскрытые ладони к этой необычной выставке.
Потом он неожиданно шагнул к выходу, намереваясь уйти. Комиссар задержал его.
— Бесполезно настаивать, — сказал инспектор. — Мы ничего из него не вытянем.
Что нам с ним делать, господин комиссар?
— Отведём его все-таки в участок.
Комиссар вышел на улицу, Жозэ — вслед за ним. Жино стоял у лестницы. Он был поражён, что не смог добиться от глухонемого никакого объяснения. С верхней ступеньки лестницы женщина с увядшим лицом меланхолично смотрела на происходящее.
Она появилась бесшумно и за все это время не раскрыла рта.
Комиссар и Жозэ подождали, пока выйдут инспектор с Фризу. В коридоре погас свет.
Комиссар направился было к центру города, но Жозэ остановил его:
— Погодите, давайте поведём Фризу на улицу Кабретт. Может быть, он что-нибудь вспомнит.
— Правильно.
Они миновали монастырь и дошли до перекрёстка. Тут старик замычал. Он хотел идти в сторону железной дороги, проходившей за церковью.
— Он хочет домой, — объяснил инспектор. — Он живёт вон там, на холме, в деревянном сарае.
Комиссар взял Фризу под руку и потащил его налево, но старик сопротивлялся. Было свежо, и ему набросили на плечи накидку.
На углу улицы Кабретт глухонемой опять замычал и остановился. Сколько его не тянули вперёд, он не двигался с места. Он явно боялся идти в тёмную улочку, словно мог там кого-нибудь встретить.
— Не надо настаивать, — сказал Жозэ, глядя, как старик мечется в темноте. Полы его накидки взлетали, и это делало его похожим на привидение, на какое-то таинственное, непонятное существо, которое возникло в ночи и стремилось вновь в ней раствориться, существо, у которого никогда ничего нельзя будет узнать.
Точно так же, как у покалеченных, неподвижных статуй, которые украшали вход в монастырь в пятидесяти метрах отсюда.
Да и в самом деле, разве статуи могут что-нибудь сказать?
У черепахи твёрдая походка, но стоит ли из-за этого подрезать крылья орлу.
