Тишина оказалась недолгой. На следующее утро лейтенанту В.Г.Морозову вновь пришлось появиться на улице Либкнехта: «консилиум» потерпевших настаивал срочно отправить Шило на принудительное лечение. Участковый исправно запротоколировал показания и… «направил их психиатру районной больницы для принятия мер медицинского характера к Шило, а при необходимости, изоляции последнего». На этом, невзирая на мольбы запуганных либкнехтовцев, инспектор счел свою миссию выполненной. Спустя несколько часов в ГРОВД опять полетели сигналы: «Шило гоняется за людьми!», «Помогите, Шило что-то затеял!..»
Последней позвонила насмерть перепуганная женщина — Тамара Карецкая. В наброшенной на голое тело куртке, из-под капюшона которой сверкали налитые кровью глаза, «ловец человеков» битый час мерз за сараем Тамары Васильевны, как теперь уже стало ясно, с вполне определенной целью. Выловить новую жертву ему помешали оперативники.
Сначала Шило завезли в больницу. Нет, не для обследования или хотя бы явно необходимой консультации у психиатра, а для… банальной проверки на предмет обморожения. Оттуда доставили в райотдел. Нет, не для допроса, а чтобы… обогреть.
— Шило посидел у батареи в дежурной части, — давал впоследствии показания оперативный дежурный М.Д.Кравцов, — вел себя спокойно. Потом я отпустил его домой, так как против него ничего не было.
Судебная психология, которая в полицейских академиях зарубежных стран приравнена по значимости к криминалистике, у нас в полном загоне. Иначе, чем объяснить, что кричевские сотрудники, по роду своей службы обязанные разбираться в людях, не рассмотрели у задержанного ярко выраженную «невменяемость», чреватую непредсказуемыми последствиями?..
…Свидетельские показания о последних сутках людоеда на воле изобилуют атрибутикой фильмов ужасов вроде оголтелого метания по улице, черного дыма из трубы и невероятных по дикости угроз. Чудо или случайность, что в этот день ему не попался на пути беззащитный ребенок или старик? Скорее всего следует благодарить Бога, а также «воспитанную» годами осторожность жителей улицы Либкнехта. Они «привыкли» опасаться «террориста Шило» еще до того, как он преступил грань, за которой кончается человек и начинается… Здесь напрашивается слово «нелюдь». Но, изучение материалов, позволяющих заглянуть в прошлое каннибала, делает затруднительным применение этого определения. Можно ли назвать так человека, который, согласно заключению психиатрической экспертизы «страдает хроническим психическим заболеванием в форме бредовой шизофрении» и «в период инкриминируемых ему деяний не мог отдавать отчет в своих действиях»?
Возможно, звучит страшно, но Шило-людоеда формировала среда, в которой ему пришлось жить. Ретроспективно это выглядит так безотцовщина, пьяница-мать, превратившаяся на старости лет в бродягу. Побои, грязь, вонь, въевшаяся даже в корни волос и отторгавшая всех, с кем ему приходилось общаться. В школе, ПТУ, на улице Шило был для окружающих презренным «вонючкой». Не удивительно, что даже при нормальной наследственности, он уже в детстве состоял на психиатрическом диспансерном учете с диагнозом «патохарактерологические реакции». Это была бы еще не болезнь, а так называемое «пограничное состояние», не помешавшее закончить школу, училище, где Николай освоил две строительные специальности, учился на водителя.
В недалеком прошлом такой «запас профессий» обеспечивал бы человеку, его имевшему, доходную работу, а с ней возможность почувствовать себя полноценным членом общества. В «новые» времена для закомплексованного, не имеющего стажа юнца все двери оказались закрытыми.
— Куда бы ни обращался, на работу меня не брали, — горько сетует Николай. — Жил лишь сбором бутылок, да и на часть мизерной материнской пенсии. Мать тоже нигде не могла устроиться, ходила по свалкам, собирала объедки. Соседи насмехались над ней, оскорбляли. Чтобы защитить мать, я постоянно писал на них жалобы в милицию, горисполком, а то и просто «ставил на место» кулаком. Постепенно из-за отсутствия средств на ремонт, дом превратился в сарай. Потом стало еще хуже: одежда износилась, не было еды. Мы голодали… Я не мог видеть, как мать деградирует у меня на глазах, выгнал ее. Она поселилась у родственницы, но вела прежний образ жизни. Под влиянием этого позора у меня начали появляться мысли убить мать, чтобы не мучилась.
