– Ты лжешь, – сказал он. – Ты специально меня дразнишь.
В притворном негодовании Ханнелоре отодвинулась от него в самый дальний угол дивана.
– Твою вину может искупить только фунт шоколада, – хихикнув, заявила она.
Ван-Ин вскочил и побежал на кухню, крикнув на бегу:
– Это я могу устроить, мадам!
Ханнелоре поправила платье и тоже отправилась на кухню.
– Но одного горячего шоколада будет недостаточно, – предупредила она.
Ван-Ин ничего ей на это не ответил. Он молча налил в кастрюлю молока и принялся крошить туда шоколад. Он стоял у плиты, выставив перед собой деревянную ложку, словно оружие. Брызги от кипящего шоколада летели во все стороны. Одна капля попала на щеку Ханнелоре. Ван-Ин подошел к ней и слизнул шоколадную каплю. В эту минуту у него было такое же выражение лица, как у шимпанзе, которого посадили в клетку.
– Вкусно? – лукаво улыбнувшись, спросила она.
Ван-Ин застонал от вожделения, но сразу же отстранился от нее. Он боялся зайти слишком далеко. Комиссар знал, что Ханнелоре терпеть не может быстрого, спонтанного секса.
– Ты говорила о каком-то странном совпадении, – перевел он разговор на деловую тему, чтобы отвлечься от опасных мыслей.
– Да, я имела в виду скульптуры, – сказала Ханнелоре. – Они похожи одна на другую, как две капли воды.
– Дорогая Ханне, когда ты говоришь о подобных вещах, ты выглядишь так соблазнительно… – игривым тоном проговорил он.
После этих слов она почувствовала, как по всему ее телу разлилось сладостное тепло. Мысль о том, чтобы заняться сексом прямо на кухонном столе, уже не казалась ей такой отталкивающей.
Ван-Ин с меланхоличным видом разлил шоколад по чашкам. Его самообладанию можно было позавидовать. Эта его нарочитая холодность почему-то возбудила Ханнелоре еще больше. И, как только что поступил Ван-Ин, она поскорее перевела разговор на деловую тему.
– «Трэвел инк.», Крейтенс и скульптуры. Все это звенья одной цепи. Я хотела сказать тебе об этом раньше, но ты не желал принимать мои слова всерьез и совершенно меня не слушал, – обиделась Ханнелоре.
– Прости меня, дорогая. Расскажи мне, пожалуйста, о своих соображениях по этому поводу. Я тебя внимательно слушаю.
Ван-Ин налил в разлитый по чашкам шоколад остатки «Отара», любимого коньяка Ханнелоре.
– Ты хочешь, чтобы я уснула в самый неподходящий момент? – с притворным негодованием спросила она. – Ты налил мне слишком много коньяка.
От ее нежного, мелодичного голоса Ван-Ин чуть не потерял голову. Ему снова захотелось заняться с ней любовью прямо здесь и сейчас. Наброситься на нее, как дикий зверь. Без объятий, поцелуев и прелюдии. Двадцать лет назад он, не раздумывая, пошел бы на поводу у своих желаний. Но секс с Ханнелоре без предварительных ласк казался ему немыслимым. И потому он сдержал рвущееся наружу вожделение, хотя это давалось ему с большим трудом.
– Мне кажется, тут каким-то образом замешаны власти, – заметил Ван-Ин. – И эти люди сделают все, чтобы их темные дела не вышли наружу, Ханне. Так было всегда. Уверен, этот случай не станет исключением.
Ханнелоре поставила чашки на поднос. В окно задувал холодный ветер, и ей захотелось вернуться в теплую гостиную, где горел камин и было так уютно.
– Я не могу понять, почему мы до сих пор не получили никакого ответа от немецкой полиции, – негодовал Ван-Ин. – Я послал им несколько сообщений по факсу.
Ханнелоре уютно устроилась на диване, и Ван-Ин сел рядом с ней.
– Ты думаешь, что в этом замешан Крейтенс?
– А по-твоему, кто еще может быть в этом виноват?
– Если ты намекаешь на комиссара Круса, то его положение незавидно. Он тоже находится в крайне затруднительной ситуации. Сегодня он почти ничего не сказал мне о ходе расследования. Мне кажется, что Крейтенс не знает, что ты занимаешься делом Фиддла.
– Вчера я послал ему записку, где все подробно описал, – улыбнувшись, проговорил Ван-Ин.
– Что?! – вскричала Ханнелоре.
– Я написал ему, что Френкель, возможно, является главным свидетелем. Сколько еще он собирается скрывать от всех информацию об этом человеке?
– Но ты мог бы сам связаться с голландской полицией. Зачем было делать это через Крейтенса? – удивилась Ханнелоре.
– Я уже связался с ними, дорогая, но Крейтенс ничего об этом не знает, – сказал Ван-Ин.
Ханнелоре положила голову ему на плечо. Горячий шоколад почему-то совершенно ее не согрел.
– Остерегайся Крейтенса, – предупредила его Ханнелоре, – он очень опасный человек.
– Мне на него наплевать. Пусть хоть сам себя трахнет в задницу. Меня гораздо больше беспокоит мэр.
И Ван-Ин рассказал ей о своей тайной встрече с мэром.
– Террористы никогда не посылают анонимных писем. Это не их стиль. Они либо сразу же берут на себя ответственность за теракт, либо молчат и ни в чем не признаются. А посылать анонимные письма им совершенно ни к чему.
– Ты неисправим, Питер. Времена Дон Кихота давно прошли. Пора бы это тебе понять, – тяжело вздохнув, сказала Ханнелоре.
Ван-Ин сунул руку Ханнелоре под платье. Она вздрогнула. Рука его была очень холодной.
– И почему ты влюбилась в такого неисправимого идеалиста, как я? – без тени улыбки спросил он.
