– И вместе спрячемся, когда рванет! Ну, лезь! – указывая на решетку чердака, велела. – Тут главное, чтоб уши не застряли, понял? Уши не застрянут, и пролезешь весь… Чего, застряли?
– Нет…
– Ты щеки вдуй, и выдохни, давай!
Он выдохнул и, выдохнув, рванулся…
– Есть! – сказала Таня и проскользнула следом. Уши разгорелись. Отряхнув колени, Шишин оглянулся, зажмурился привычно, ожидая щелбана, и разожмурился. Пропала Таня. Облупленный кирпич, хрустящее стекло, скорлупки голубей, и перья их, ступени вверх, ступени вниз, решетка к ним, и пустота.
– Иди сюда! – и распахнула дверь наверх, и ноги сами понесли, по скату крыши.
– Весь мир в кармане! – над миром спичечным раскинув руки, объявила Таня, и ветер мир помчал назад, и дворик, и забор, пустырь, и крыши, арку, облака и небо, ворону, мать, идущую куда-то… Шишин рукавом покрепче прижал карман оторванный к штанам, чтобы карман не оторвался вместе с миром.
По кромке кровельные швы, и домики для птиц, с антеннами под телевизор птичий. «Птицы телевизор тоже смотрят», – говорила Таня. «А воробьи»? «И воробьи, они вороних дети…». Натянутые струны проводов, бензиновые лужи, расплавленная жесть, испарина смолы, и ярче, ярче солнце, графитной черноты карниз, хрустящий пузырьками толь, обрез и солнце. В солнце Таня.
– Теперь кидай! Не вниз кидай, наверх! Вот так!
И показала, как наверх журавликов кидать, не вниз.
Он из кармана свой достал журавлик. Тот был помят, тетрадный лист от скрепок дран, направо свернут нос, крыло налево.
– Сойдет! – она присела, на коленях платья распрямила нос, поправила крыло.
– Давай!
И Шишин замахнулся в небо.
Журавлик пролетел, но сбило, закрутило ветром.
– В штопор… – прошептала Таня.
Шишин вниз смотрел.
Бобрыкин ненавистный наклонился, журавлик поднял, развернул, прочел, и скомкав в лужу бросил, наступил и дальше зашагал.
– За смертью посылать! – сказала мать, из рук приняв крысиный таз пустой, и прислонившись к косяку, на Шишина смотрела хмуро, давко, не любя. Он боком мимо матери протиснулся в проход и боязливо оглянулся. Стихло. Пес завыл в соседской. Шаги не шли, не хлопали, не открывались двери.
– Переезжает кто-то, вот увидишь… – прислушиваясь, прошептала мать и, дверь перекрестив, на три замка закрыла, цепочкой звякнув. – Не дай тебе Господь переезжать…
–Переезжаем! Собирайся! – из памяти сказала Таня.
– Куда? – спросила мать.
– Пусти, переезжаю…
– Через мой труп, – сказала мать.
Чадила синяя лампадка, черный полукруг облизывал на потолке прозрачный огонек, косился, наклонялся, таял, точно кто-то задувал его невидимый и безоглядный, погасал и вспыхивал опять, и было тихо, пусто в доме, как будто в нем никто не жил и не дышал.
Глава 41
Жизель
– Сюр-лез-эпуль… – сказала мать и, обернувшись, в зеркало смотрела из плеча, – ты помнишь, Саша? Адольф Адан… Анри де Сен-Жоржа…
Он не ответил. Тускло коридорная светила лампа, тикали часы, текла вода, и в пол смотрела карими глазами изъеденная нафталином морда мертвого хорька.
Минтранс РФ
054306
ТРОЛЛЕЙБУС
5 рублей
Сер ЦУ 365
Три, ноль, плюс шесть, три пальца на одной руке, плюс два на этой к тем шести, и без мизинца на другой получится девятка. Девять. Четыре, без «большого» в левой, в правой пять… Ура!
– Сейчас же выплюнь, дрянь такая! – Шишин стиснул зубы, зажевал и, проглотив, довольный посмотрел на мать.
– Чумной, – сказала мать и отвернулась, на окно дышала облачками пара, стекло топила, ехали в театр на балет. В Большой театр, на Жизель.
– Балет! – сказала Таня, обматываясь белой занавеской. – Я Жизель, а ты… ну ладно, ты пока лесничий будешь. А потом Альберт. Надень пока что шапку, как Альбертом будешь – снимешь. Я танцую! Встань за шторой, подглядывай, как я танцую, собираю виноград.
И Таня собирала виноград, а Шишин подглядывал за шторой, как лесничий.
– А тут Альберт! – сказала Таня. – Он скачет на коне, скачи!
И Шишин проскакал по комнате к двери.
– Слезай с коня! Альберт, переодетый граф. Ты на колени встань, скажи, что ты в меня влюблен!
Он на колени опустился, молча на Таню посмотрел.
– Ну, ладно! Тут появляется лесничий! Надень обратно шапку, появляйся из двери. Теперь скажи: Альберт с тобой не честен! Он обручен с другой!
– Альберт с тобой не честен.
– Он обручен с другой!
– Он обручен с другой.
– А я тебе не верю, подлый Ганс! – сказала Таня.
- А у тебя еще остался сервелат? – поинтересовался Ганс.
– Да подожди! Тут появляется Альберт и говорит: Прости меня, Жизель, лесничий прав, я обручен с другой.
– Лесничий прав, я обручен с другой.
– Батильда мне невеста!
– Батильда мне невеста.
– Прости меня, Жизель!
– Прости меня…
– Я падаю и умираю от любви!
И Таня на ковер упала, умерла.
– Стемнело, занавески сдвинь! Трагическая музыка! Там-там-та-рам…
Он сдвинул занавески.
– Действие второе! – объявила Таня. – Ночь. Воет ветер, уууууу! На кладбище вильсы – невесты, умершие до свадьбы, пляшут. В подвенечных платьях! К моей могиле Ганс бредет. Бреди!
– А где твоя могила?
– На полу, не видишь?
Он подошел и встал над ней.
