Если следовать логике вещей, стрелок никогда не видел Лизу. Бизоатон наложил заклятие до того, как Истессо встретил Фуоко. Но любовь не подчиняется обычной логике. Ей плевать на заклятия и хитроумные планы королей. Память Хоакина была чиста, но отчего так колотилось его сердце? Есть что-то, что располагается за рассудком и памятью. Что-то, что живет, даже когда человек не властен над собой. Заклятие Бизоатона бесследно выглаживало боевые шрамы на теле Хоакина, но тонкую силу, что вошла в его сердце, уничтожить не смогло.
— Хок, ты молчишь… — Маггара тревожно посмотрела на стрелка. — Что с тобой?
— Ничего. Это мои последние часы под заклятием неизменности. А что потом, не знаю.
— Меняться всегда страшно, — заметил Дамаэнур. — Мы, элементали, проходим через множество превращений. Искра, пламя, саламандра, феникс. Каждый раз — будто последний. И мы дрожим: вдруг в своих метаморфозах затронем нечто изначальное? Что-то, что составляет основу нашей природы?
— Да… — Шаги Ланселота стали глуше. На черно-красных плитках появились ковры. — Я слишком привык к заклятию… Я стал им пользоваться, обжился в нем, обустроился. Слышишь, Маггара? — Он обернулся к фее. — Это очень удобно: чихнуть и стать непонимающим. Ребенком, которого ведут за руку, которому объясняют, что делать. Что есть добро, а что — зло.
— И часто ты прибегал к таким трюкам? — спросил вдруг Гилтамас. Стрелок услышал в его тоне нотку презрения: сильфы болезненно воспринимают ложь. — Прятаться за увечьем… Это как притворяться больным, чтобы за тобой ухаживали.
— Да, наверное, — медленно произнес стрелок. — Я попробовал всего один раз. Там, перед порталом.
Когда погиб Ойлен, когда стало ясно, что все вокруг — ложь и обман, а Ничевоенное Готтеннетотское Передмолчание — лишь предлог для грабежа и убийства, Ланселот затосковал. Мучительно захотелось чихнуть, погрузиться в сладостные волны неведения, стать куклой на ниточках. Но спасительный чих не приходил, и Хоакину пришлось притвориться. Странно, что Финдир — сердцевед и знаток душ — ему поверил. Видно, очень хотел поверить. Ложь сплелась с ложью и враньем же обернулась. Но скоро этому придет конец.
— Куда мы идем, Маггара? — спросил Хоакин. — Ты должна знать дорогу.
— Дорогу-то я знаю… — Феечкин лоб наморщился от раздумий. — Да только тебе она не пригодится. Летать ты не умеешь и ростом великоват. Пожалуй, двинем сюда.
Компания свернула в темный закуток между зверомордыми статуями. В полумраке скрывалась мраморная площадка с поблескивающими медью значками; в центре ее торчал острый шпиль.
Загадка храма. Солнечные часы в углу, куда солнце никогда не заглядывает. Откуда бы здесь взяться тени? Но она существовала: черная, бархатистая, как будто прорисованная сажей. Если верить закону сохранения тьмы, где-то должно стать очень светло — просто потому, что здесь лежит эта тень.
Время застыло на табличке «Эра Зверей Великих».
Когда к часам подошел Хоакин, черная полоска скользнула в сторону и неуверенно задрожала. Новая эра приближалась, и храмовые часы не могли этого не почувствовать.
— Нам сюда, — шепнула Маггара. — Есть один человек… вернее, бог, которого надо бы прихватить с собой.
Зашелестели тростниковые циновки. Хоакин сдвинул их в сторону, безжалостно сминая нарисованные Урболкские горы, шишки и ворон. Охотники на чудовищ вошли в помещение за алтарем.
Комната, скрывавшаяся за циновками, богатством обстановки порадовать не могла. В центре находился бассейн, весь в изразцах, изукрашенный сюрреалистическими цветами цикория. На противоположном его берегу темным золотом блистала тележка, вся заставленная кувшинчиками и тарелочками. Фуоко бы узнала эти кувшинчики. Да и Маггаре они не показались бы чужими.
Рядом с тележкой с пищей богов возлежали Квинтэссенций и брат Версус. То один, то другой протягивал руку и зачерпывал из миски нечто похожее на шоколадный крем.
— Ну и дурак же ты, первобатерий, замечу как другу, — сообщил Версус, облизывая пальцы. — Поднял ты бунт беспощадный — и что, скажешь, стало всем лучше? Что за манера восстанием множить народное горе?
— У-у, батенька, как вы кисло вопрос ставите. — Квинтэссенций поболтал ручкой в опустевшей миске. — А вот попрошу! Не лезьте немытыми, извините, лапами в святейшие мои права и свободы.
Брат Версус усмехнулся:
— Скажешь, свободою можно назвать это пошлое чванство? Бегство, гнилой эскапизм, я уж не говорю о дурацкой манере…
— Что, пожалуйста? Я не ослышался?
Версус поперхнулся. Испуганно огляделся, словно выискивая взглядом его преосвященство. И вновь продолжил, но уже размеренным жреческим речитативом:
— …не скажу о манере бесчестной — фразой жонглировать, смысл извращая изрядно. Как может бог в демагогии грязнуть бесстыдной?
Философский камень затряс головой. Слова жреца действовали гипнотически, не давая сосредоточиться. Наконец он пробормотал:
— Вы повторяетесь, уважаемый Версус. На личности переходите. Прошу прощения, но я не способен продолжать полемику в подобном ключе.
Завидев Ланселота, Квинтэссенций очень обрадовался. Подпрыгнул, засеменил к краю бассейна:
