Убить Отца полностью

«Чем ты готов пожертвовать?» Ровере весь день не мог выбросить из памяти слова этой песни. Они застряли у него в голове еще утром, когда мелодия заиграла на стоящем на ночном столике старомодном радиобудильнике, который он ни за что не согласился бы сменить на новый. Прежде чем заработать, будильник издавал нарастающее жужжание, словно старый ламповый телевизор. Обычно Ровере выключал его прежде, чем тот успевал зазвонить, но на этот раз позволил будильнику надрываться. Он был слишком изнурен, чтобы пошевелиться. Голос певца его почти удивил. Он казался, а может, и был совсем молодым. Елена бы его узнала, она старалась быть в курсе всего, что нравится молодежи. Будучи преподавательницей лицея, она считала, что, для того чтобы понимать учеников, должна свободно ориентироваться в их мире. Все они пришли на ее похороны, и, хотя они казались грустными, как будто потеряли родственницу, он, к собственному удивлению, спрашивал себя, не притворяются ли они, чтобы потом было что рассказать друзьям или чтобы удачно получиться на сделанных на телефон фотографиях.

«Чем ты готов пожертвовать?» Ровере не знал, кто исполнял песню, и забыл остальные слова, но ответ на этот вопрос был ему известен.

Всем. Вот его ответ. Он готов пожертвовать всем, чтобы положить конец собственной одержимости.

Служебный автомобиль высадил его возле дома, и Ровере, рассеянно помахав водителю, направился к двери.

Несмотря на то что его родители были ярыми католиками, самого Ровере никогда не покидали сомнения – те же вечные сомнения и жажда истины немало поспособствовали его полицейской карьере. Но разве может рациональная мысль объять непостижимое, познать трансцендентное? К безусловной вере Ровере оказался не способен, но в то же время был слишком привязан к традициям, чтобы решительно отвергнуть идею Бога. На протяжении всей жизни он продолжал колебаться. Он не посещал мессу, но не считал себя атеистом и тем более агностиком. Господь, вероятно, существует, но Он столь далек от мира и людей, что между верой и безверием нет никакой разницы. Однако, когда заболела Елена, он снова начал молиться самозабвенно, как в глубоком детстве. Он не готов был отказаться даже от малейшего шанса в надежде на чудо. Со свойственным ему упорством и методичностью, Ровере без устали читал молитвы-прошения и ходатайственные молитвы. Даже после смерти Елены молитвы даровали утешение в мучительные часы, когда одиночество свинцовой плитой ложилось ему на плечи.

В последнюю неделю он снова перестал молиться и знал, что на сей раз это навсегда. Если когда-то на него и были обращены очи Господни, то теперь Всевышний, конечно, отвернул от него свой взор, разгневавшись на его глупость и заблуждения. Ровере жил лишь надеждой, что ему удастся хотя бы частично все исправить. Но чтобы искупить вину, он должен еще глубже опуститься в пропасть.

Он непрестанно задавался единственным вопросом: «Какова кара за предательство, за ложь, за обман?»

Ответ был неизменным: он должен отказаться от всего. В конце концов он за все заплатит. Но Ровере ни о чем не жалел, пусть даже извлеченные им фрагменты истины лишь приумножили груз на его сердце.

Остановившись на пороге, он закурил сигарету. Проникающий сквозь матовые стекла с цветочным узором свет отбрасывал на фасад соседнего здания его темную тень. Ровере изумленно затаил дыхание. Он вдруг показался себе бесплотным, бестелесным. Он принимал пищу только для того, чтобы не валиться с ног, и тщетно пытался разобраться с текущими делами. Эту войну он проигрывал. Он превратился в лицедея, который играет самого себя, пытаясь заполнить оставшееся от него же пустое место.

«Чем ты готов пожертвовать?»

Поначалу сомнение было ничтожно мало. Он мог удерживать его на задворках разума, полного боли за Елену. Сомнение прокрадывалось в затаенные уголки сознания и тихонько шевелилось у него внутри, но он мог не придавать ему значения – или хотя бы притвориться, что не придает. Но стоило боли утраты самую малость притупиться, как червь сделался сильнее, начал обвивать и глодать его нутро. Когда он стал его неразлучным спутником? Должно быть, после того, как он навестил Коломбу в парижской больнице и увидел печать смерти на ее лице. Тогда он впервые почувствовал, что, возможно, у его сомнений есть основания и что ему не обрести душевного спокойствия, пока он не выяснит правду. И что же он нашел за дымом и зеркалами, за ширмами и игрой вееров? Только поглотившую его пропасть.

«Чем ты готов пожертвовать?»

«Разве мне есть что терять? Я обнажен до костей».