— Ты вот что, исправник! Об этом письме государю не докладывай, — строго наказал князь. — У него за пределом и без того хлопот немало набирается. Сами разберемся! Глаз с бунтовщиков не спускать и о каждом их шаге лично мне докладывать. Жалованье им выдать… Пущай поостынут!
— Не воины они, а пакостники! Все за огороды держатся да за бабьи подолы, только смута одна от них!
— Ох и хлопотное это дело — за все государство отвечать, — с горечью отозвался князь.
— Федор Юрьевич, так что же делать-то будем? Стрельцы с тобой встречи добиваются.
— А надо ли мне с ними встречаться?
— Это уж тебе решать, Федор Юрьевич. Говорят, пока с князем Ромодановским не повидаемся, с Москвы не съедем. А если князь не пожелает, так мы другие стрелецкие полки на смуту подобьем.
Князь Ромодановский тяжко вздохнул:
— С них станется. Год назад едва смуту погасили, так они опять по новой мутят. Вот что, исправник, встречаться с ними я не стану. Поговоришь с ними сам. А про меня скажешь, что занедужил я крепенько.
— Все передам, батюшка. А если в Москву начнут проситься, что тогда им сказать?
Федор Юрьевич горько хмыкнул:
— Мало у нас в приказе хлопот, теперь еще и стрельцами приходится заниматься… Скажешь им вот что… Переведем в Москву на следующий месяц. А как они успокоятся, так отправим с семьями на вечное житие в украинские города! Нечего им здесь смуту подымать!
— Понял я тебя, Федор Юрьевич, так и передам.
— Ох, день нынче долгий. Что там еще? Какие слухи по Москве гуляют?
— Ропщет народ, батюшка, — честно признал исправник. — Непристойные речи глаголит, Петра Алексеевича «пьянчужкой-царем» называют да «царем Кокуйским»…
— Ишь ты! — аж поперхнулся Ромодановский.
— … Дескать, не ведают, в какую сторону он святорусскую землю и матушку Москву повернет. А еще говорят, что подати высокие, что год от года все хуже становится. А как государь съехал, так правды на Руси и вовсе не доискаться. Тебя во всем винят, Федор Юрьевич.
Губы князя перекосило от едкой усмешки:
— А кого же им еще винить, коли не меня? Чай, на Москве я теперь за хозяина. Что там еще такого болтано?
— Хлеб подорожал, мясо дорогое, только по праздникам и приходится отведывать. Но более всего говорят о том, — голос исправника перешел почти на шепот, — что, дескать, помер государь на чужбине, а вместо него пришлые людишки заправляют.
— Вот как?! — подивился Ромодановский.
— На всех базарах только о том и болтают.
Такое дело без пития не переварить. Подняв кувшин, он жадно поглощал пиво, оттопырив нижнюю губу. А когда в утробу провалился последний глоток, князь сытно икнул и потребовал продолжения рассказа:
— О чем еще роптание?
— О тебе худое молвят, князь, монстрой да кровопийцей называют!
— Не ново! — вяло отмахнулся Федор Ромодановский. — Дело говори!
— А еще говорят, что на царствие нужно Софью Алексеевну ставить, только она одна порядок навести может.
— Крамольников отлавливаете?
— А то как же без того, Федор Юрьевич! — горячо заверил дьяк. — Все ямы и кандальные палаты ими забиты.
— Кто из них самый говорун?
— Федька Савельев, попов сын.
— Откуда родом?
— Из Переславля.
— Пусть приведут. Поговорить желаю.
Скоро стража привела изможденного узника — долговязого, неимоверно тощего. Тело его иссохло так, что одежда на нем висела мешком. Рыжая борода, собравшись клинышком, посматривала в сторону. Волосы у колодника были густые и длинные, а вот на самой макушке пробивалась светлая поляна. На тонких руках — несуразно тяжелые кандалы.
— Сядь! — кивнул начальник приказа на лавку.
Лавка была старая, низкая, до блеска отполированная седалищами узников.
— Чего ты там про государя злословил?
Федор Юрьевич пытался рассмотреть на его лице нечто похожее на страх, но тот взирал на удивление спокойно, как если бы оказался не в Преображенском приказе, а за околицей батюшкиного дома.
«Неужто не ведает, куда попал? — Федор Юрьевич глядел на кандальника с интересом. — Из Преображенского приказа только два пути — на каторгу или на погост».
— То, что по всей России уже давно высказывают. От государя уже давно известий никаких нет. Сгинул он на чужбине! Даже неведомо, где его могилка.
— Сгинул, говоришь. Глянь вот сюда, — поднял князь лежавшую на столе грамоту. — А это что тогда?
— Мне почем знать?
— От великого государя посланьице. Живехонек он, чего и нам всем желает. И знаешь, что он пишет?
— Не ведаю.
— А пишет он о том, чтобы таких смутьянов, как ты, я своей властию наказывал. Всех тех, кто дурные слухи о царе-батюшке распускает.
— Ты бы, князь, по базарам прошелся, так еще и не такое бы услышал.
— Ты, попович, не дурачься, — строго заметил князь. — Не в богадельню попал, а в Преображенский приказ.
— Чего же мне трудиться, князь, ежели отсюда только в одну сторону? — хмыкнул попович. — На погост!
Князь Ромодановский с интересом посматривал на колодника. Перед ним стоял человек редкого мужества. Иных только от одного вида судьи приказа в пот прошибает, а этот лишь глаза сузил.
— Вот как ты заговорил… Чем же ты так крепок?
— Молитвами, князь, — смиренно ответил попович.
