— На том и порешим! — объявил во всеуслышание Туча. — Составим для государыни нашей челобитную. Пусть станет для нас царевной. А боярам отправим изветное письмо. Пусть знают, что идем не сгоряча, а крепко подумав. Пришел нашему терпению конец!
Стрельцы одобрительно загудели:
— Это сколько еще можно терпеть!
— Мы за государя живота своего не жалели, а он нас в ссылку на украинские земли отправляет!
— Побьем бояр, что государя нашего дурными речами смущают, пограбим их дома. На наши деньги строенные, и поставим на царство Софью Алексеевну.
Туча поднялся, оглядел цепким взором собравшихся стрельцов. Приумолкли вояки, ждали последнего слова.
— А теперича… — тряхнул он головой, от чего длинная посеребренная борода метлой махнула по груди, — не будем тянуть время. Собираем шатры и на Москву… А письмо боярам я сам напишу. — Усмехнувшись криво, продолжил: — Не посрамлю! У меня многое к ним накопилось. Все выскажу!
Князь Федор Юрьевич прошел на сокольничий двор. В клетках, устроившись на жерди, плотным рядком сидели соколы с ястребами. Соколиной охотой князь Ромодановский занимался больше из-за баловства. Большим удовольствием для него было видеть, как слетает с кожаной перчатки прирученная птица, как кружит в небе и, отыскав желанную добычу, стремглав падает вниз.
У одной из клеток князь остановился. В темно-кожаном клобуке на тонкой жердочке находился его любимец сокол Разбойник. Сидел тот неподвижно, будто бы окаменев. Только когда стольник подошел поближе, слегка наклонил голову, как если бы хотел рассмотреть его через кожаный клобук.
Федор Юрьевич шагнул немного в сторонку, и (вот чудо!) голова птицы повернулась в его сторону.
— Сокольничий! — громко позвал князь.
— Здесь я, Федор Юрьевич.
— Сними у птицы клобук, — потребовал Ромодановский.
— Это я быстро, князь, — подскочил к клетке сокольничий.
Развязав под шеей крохотный узелок, он осторожно стянул с крохотной головки сокола клобук.
Слегка приподняв крылья, сокол будто бы поприветствовал князя Ромодановского и вновь застыл на жердочке, впившись в него огромными желтыми глазами.
— Ишь ты, как смотрит! — ласково проговорил князь, любуясь красивой птицей.
— Соскучился он, Федор Юрьевич, — нашелся сокольничий. — Давеча все кричал во все горло. Все тебя звал.
— Скажешь мне тоже, — невесело буркнул хозяин. — Может, он того… Самку ему надобно. Вот и орал сдуру.
— Хе-хе-хе! — мелко рассмеялся сокольничий, оценив шутку Ромодановского (какие же могут быть баловства в середине лета!). — А когда на охоту пойдем? Птице ведь простор нужен. Без вольного воздуха она чахнет.
Вздохнув глубоко, князь Ромодановский произнес удрученно:
— Вот как со всеми изменщиками посчитаюсь, тогда и пойдем.
По тому, каким тоном была произнесена эта фраза, сокольничему стало понятно, что соколиная охота состоится не очень скоро.
— Как скажешь, Федор Юрьевич, я всегда готов.
— Ты вот что, Гришка, поброди с соколом над житницкой, авось что-нибудь, да изловите. Ежели будет заяц, на угольях зажарь. Мне грудинку принесешь.
— Обязательно доставлю!
— Федор Юрьевич, — подскочил кравчий, — тут посыльный прибыл.
Этого еще не хватало!
— От кого? — нахмурился Ромодановский.
— Сказал, что от стрельцов, изветное письмо везет!
— Все не слава богу! — только и вздохнул князь. — Зови нарочного в горницу. Приветить надобно. — Повернувшись к сокольничему, бросил в сердцах: — Это что здесь под ногами за дерьмо?! Выметай давай!
Посыльным оказался стрелец аршинного роста, в кафтане цвета Медведковского полка. Заприметив вошедшего князя, помешкав малость, снял шапку и, тряхнув золотыми кудрями, произнес:
— Тебе изветное письмо, князь, от стрельцов!
— Вот оно как, — взял Ромодановский протянутую грамоту и, развернув, принялся читать: — «Стольнику, князю Федору Юрьевичу Ромодановскому и боярам изменникам…» — Посмотрев на стоящего подле двери стрельца, протянул, сузив глаза: — Знал, что здесь писано?
— Знал, Федор Юрьевич.
— И не боялся?
— В Азове не дрейфил, так чего же мне здесь бояться?
— Во оно как поворачивается… «Нету более сил терпеть обиду и крамолу со стороны бояр. Государево жалованье нам не плачено уже год… за службу нашу ратную, за то, что живота своего за государя не жалеем, сносим несправедливые обиды от иноземцев-командиров…» — Оторвавшись от письма, Федор Юрьевич полюбопытствовал весело: — А на дыбе сгинуть не боишься?
— Не боюсь, Федор Юрьевич, а только здесь вся правда написана. Всем миром составляли. И еще тебе велено передать… от Софьи Алексеевны, чтобы ты в это дело не встревал, ежели не хочешь с бесчестьем помирать. За нами сила! А так еще и при Софье Алексеевне послужишь. Как и прежде, главным судьей Преображенского приказа будешь.
— Ты Софью Алексеевну видел? — нахмурившись, спросил Ромодановский.
— А то как же! Прежде я к ней с поклоном пришел. Письмо от наших командиров принес. Полковники наши просили, чтобы она государыней на Руси была вместо своего братца бесталанного. А уже потом к тебе заявился.
— Как тебя величать-то?
