В Преображенском приказе князь Ромодановский засиделся дотемна. Поначалу делал внушение нерадивым, которые возводили хулу на государя, затем допрашивал истопника, готовившего заговор на здоровье государя, читал подметные письма. Когда устал, то повелел принести ведро браги. С питием оно как-то веселее вечерять, а когда уже было одолено четыре ковша и в голове бодро загудело, то к Федору Юрьевичу явился посыльный от князя Авдия Черкасского.
Перешагнув порог, он хрупкой тростиной переломился в поясе, привычно коснувшись кончиками пальцев пола, и, распрямившись, молвил бодро:
— Грамота тебе, Федор Юрьевич, от князя.
— Давай сюда, — не вставая с места, пожелал Ромодановский, протянув руку.
Посыльный расторопно пересек палаты и сунул в раскрытую ладонь скрученную грамоту.
— Брагу хочешь? — хмуро поинтересовался Ромодановский, глядя на отрока.
Губы юноши широко расползлись в благодушной улыбке:
— Только самую малость, а то в горле першит.
— Егорка, налей гостю хмеля, — распорядился князь Ромодановский.
Прибежавший Егор черпанул ковшом из бочки брагу и налил ее в пустой стакан, стоящий на столе.
— Твое здоровьице, боярин, — обхватил длинными пальцами стакан посыльный и жадно выпил угощение. — Ядреная, — довольно протянул он, утерев рукавом мокрый рот. — Такая, что аж глотку дерет. Иноземная водка послабже будет.
— На словах князь передал что-нибудь? — спросил Федор Юрьевич.
Скосив взгляд на брагу, стоящую в самом центре стола, посыльный отвечал:
— Сказал, что пусть Федор Юрьевич присмотрится к тем, кто прибыл в последние недели. Среди них могут быть лазутчики шведского короля.
— Ах вот оно что! Ладно, иди, — отмахнулся Федор Юрьевич. — Хотя постой… Как там в Стокгольме?
Махнув безнадежно рукой, посыльный отвечал:
— Маета одна. Скукотища! Бабы и то худые, подержаться не за что.
— Я не о том, болван! Что там о России глаголют?
— Говорят, что война с русскими будет… Вот только когда, неведомо, — развел он руками.
— Ступай!
Князь Ромодановский внимательно перечитал письмо. Князь Черкасский сообщал о том, что в Москву королем было отправлено доверенное лицо самого Карла ХII с особой миссией. Оставалось только выяснить, что это за лицо и что за миссия. За последний месяц в Кокуе осело восемь человек: пять мужчин и три женщины. Следовало присмотреться к ним повнимательнее.
Солнце спряталось за близлежащую церквушку, купола которой сделались темно-красными, будто пролитая кровушка. «Ну и почудится же такое! — Рука князя невольно потянулась ко лбу. — Посидишь тут в пыточной, позлодействуешь, так еще и не такое привидится!»
Из Преображенского приказа никто не уходил. Изба пустела только тогда, когда Ромодановский отправлялся в свой дом. Но часто бывало, что, перепив, он засыпал где-нибудь на топчане, а то и вовсе укладывался под дыбой. И тогда челядь, стесненная его присутствием, разбредалась по приказу в поисках удобных уголков для сна.
Время неумолимо приближалось к полуночи и, судя по огромному жбану с брагой, что был выставлен на столе, князь покидать приказ не собирался еще долго.
Дверь приоткрылась, и в проем просунулась кудлатая голова дьяка Назара Маршавина. Хлипенький, неимоверно худой, с синюшным носом, что выдавало большую страсть к зеленому змею, он тем не менее являлся доверенным лицом князя Ромодановского.
Дьяк обладал самой заурядной внешностью. Не опасаясь его присутствия, простой люд мог говорить что угодно. Никто и не подозревал о том, что невзрачный тип с испитым лицом внимательно вслушивался в речи, выискивая крамолу.
Многие из болтунов впоследствии оказывались в казематах Преображенского приказа, так и не догадавшись, какая именно нелегкая привела их сюда.
— С чем пришел?
Назар протиснулся в щель. Сгорбившись в почтении, заговорил вкрадчивым голосом:
— Третьего числа в доме игумена Сильвестра Медведева собирались подозрительные люди. Среди них немец Мюллер, а с ними еще один вновь прибывший…
Князь Ромодановский поморщился. Мюллер уже трижды заявлялся к царевне. Год назад, в обход Петра, он доставил ей письмо от саксонского курфюрста.
— Как фамилия прибывшего? — спросил Федор Юрьевич.
— Фамилию запамятовал, уж больно она заковыристая.
— Где он остановился?
— У трактирщика Ганса.
— Ох уж этот Ганс! — вздохнул Ромодановский. — Сколько он в Москве живет?
— Да уж, пожалуй, лет пять будет. Дочки у него очень хороши, особенно старшая, Гретхен, — отвечал Маршавин, широко улыбаясь.
— Ты не лыбься понапрасну. Знаю, о чем ты думаешь. Придет время, я с ним разберусь, — пообещал Ромодановский, наливаясь злобой. — О чем говорили у игумена?
— Не ведаю, князь. Хотел было к окнам подкрасться, так они пса с цепи спустили. Он, окаянный, полночи вокруг здания кружил, приблизиться не давал.
— Что потом было?
— На следующее утро немец Мюллер отбыл к Софье Алексеевне. Видать, за советом, а с ним и этот новый поволочился, что из Швеции прибыл…
— Опять какую-то крамолу надумали. Уж больно она его хорошо привечает. Вот разве что только с хлебом и солью не встречает, — вздохнул князь.
Князь Ромодановский все более мрачнел.
