Уже два дня Степан Глебов пребывал в селе Раево, раскинувшемся на берегу Яузы. Место тихое, неопасное. Вполне подходящее для того, чтобы переждать ненастье. А кроме того, село славилось знатными пивоварами, а доступных девиц было столько, что за пригоршню мелочи можно было скупить целый ворох. Так что знай попивай себе пиво да щупай девиц!
В селе Раево жил его свояк, с которым окольничего связывала служба государю. Прежде он был стольником при Петре, а когда увлекся «нептуновыми сражениями», занимался сбором хвороста для костров.
С пивом и в хорошей располагающей беседе время проходило незаметно, а потому два дня миновали в одно мгновение. А когда однажды Глебов продрал глаза, то увидел прямо перед собой дворового холопа Артема с растрепанными волосами. В какой-то момент Степану даже показалось, что он находится в своем доме, а верный холоп, согнувшись над хозяином, только и ждет команды, чтобы принести ковш рассола для похмелья.
Но, повертев головой, Степан обнаружил, что по-прежнему гостит у свояка, который, изрядно перебрав хмеля, негромко посапывал на сундуке.
Через алкогольный угар продралось недоброе предчувствие, и Степан, ухватив холопа за шиворот, произнес в страхе:
— Что с Лукерьей?!
Прикрыл Артем глаза, пережидая гнев, а потом, разлепив, заговорил, не смея поднять очей на господина:
— Батюшка ты наш, Степан Григорьевич, не гневись ты на нас Христа ради. Нет нашей вины…
— Да говори ты, в чем дело, холоп!
— Князь Федор Ромодановский забрал всю твою семью в Преображенский приказ. Сказал, что пока ты не явишься, Лукерью с детушками не отпустит.
— Воды мне, — прохрипел Степан, ухватившись перстами за ворот.
— Сейчас, батюшка!
Зачерпнув ковшом из бочки воды, холоп протянул его окольничему.
— Чего ты мне в рожу-то ковшом тычешь? — горько посетовал Степан. — На голову лей!
— Как скажешь, Степан Григорьевич!
Тонкая струйка покапала на темечко окольничего, слепила растрепанные кудри и заторопилась далее за шиворот.
— Еще лей! — потребовал Степан.
— Ага!
Скребанув ковшом липовое дно бочки, Артем поднял полный ковш и, стараясь не расплескать, бережно поднял к Степану. Уперевшись локтями в колени, окольничий обхватил голову и молчал. Так бывает, когда наваливается неслыханное горе. Вот, кажется, распахнешь глаза, и все будет по-прежнему…
Вода намочила кафтан окольничего, залила сапоги и через щели в полу сбежала на землю.
— Все, — распрямился окольничий, — теперь поехали.
— Как же в таком виде, батюшка, — воспротивился холоп, — что же народ-то скажет?
— Теперь мне все равно, — махнул в сердцах окольничий.
Свояк, подложив ладонь под щеку, все так же безмятежно спал. Задержал на нем взгляд Степан, завидуя его покою, и, открыв дверь, зашагал в неизвестность.
Путь до Москвы показался дальним. Коней попридержали только у заставы поздним вечером. Тяжелый крашеный шлагбаум перегородил накатанную колею, а десятник, малый лет двадцати, глянув в карету, строго поинтересовался:
— Куда едем, господа?
— К князю Ромодановскому, дурья башка! — зло отвечал окольничий.
— Пропускай! — махнул рукой десятник.
— Беглые на дорогах шастают, — повернулся Артем к окольничему, — вот и стерегут.
Уснуть окольничий не сумел. Едва смыкал глаза, как тотчас досаждали ужасные видения. Виделись раздетые донага и распятые на полу дочери, а рядом с ними солдаты Преображенского полка. Лукерья, уже опозоренная, жалась в углу, а над ней, сотрясая огромное брюхо, возвышался князь Ромодановский.
— Ы-ы-ы! — раненым зверем прорычал окольничий.
— Вы бы себя поберегли, Степан Григорьевич, — участливо посоветовал холоп.
— Плохо мне, Артемка, — покачал головой окольничий. — Ой как мне плохо! За грехи меня господь карает.
К Преображенскому приказу подкатили за полночь. Два раза натыкались на заставы стрельцов. Угрожающе помахивая бердышами, детины останавливали карету и, узнав окольничего, отмахивались:
— Поезжай!
Вдоль ограды Преображенского приказа полыхали факелы, освещая колыхающим заревом двор. Вот она, геенна огненная! Перешагнешь порог и сгинешь в пламени…
Преодолевая страх, Степан Григорьевич сошел с кареты и, вкладывая в шаг подобающую твердость, заторопился к приказу, где несли дозор двое солдат Преображенского полка.
— Куда идешь? — встал на пути окольничего рекрут.
Лица в потемках не разобрать, но, судя по голосу, настроен недоверчиво.
— К судье Федору Юрьевичу Ромодановскому.
Солдат сделал шаг вперед. Отблеск огня упал на его лицо, давая возможность рассмотреть повнимательнее. Так оно и есть, совсем юнец. Из последнего царева набора, оторвали, можно сказать, от мамкиных персей.
— Кто таков?
— Окольничий Степан Григорьевич Глебов.
В глазах отрока обозначился откровенный интерес, и в следующую секунду прозвучало любезное:
— Ну проходи, коли так. Князь Ромодановский у себя. Припозднился нынче, в приказе ночевать будет.
