Священное таинство, преобразующее хлеб в моих руках по моему слову в Его подлинную плоть. В этом бессмертие наших душ, всё наше бытие. Мои руки стали руками Христа, я поднималась вслед за ним на божественную высоту. Но там, наверху, было пусто. Босая и одинокая, я стояла в священном месте и видела пустыню. Ответ на все мои молитвы и просьбы — лишь гулкое насмешливое молчание. Для них я могла превратить хлеб в плоть, но в моём рту он обращался в пыль. Рука дрожала, и капельки красного вина проливались на белое одеяние.
Я чистила церковную утварь, когда увидела, что Османна встала и идёт к двери. Я окликнула её, и она остановилась, не оборачиваясь. Она колебалась, это явно был момент неповиновения. Потом Османна обернулась и смиренно подошла ко мне, изображая покорность. Я уже давно думала об этом, но так и не решила, с чего начать. Я свернула льняное одеяние. На него попало вино, и на белом камне алтаря осталось маленькое кровавое пятно. Я налила на пятно воды и потёрла, но оно не сходило.
— Вы хотели дать мне какую-то работу, Настоятельница Марта?
Господи, неужели она не могла хотя бы подождать, пока я начну разговор? Османна стояла с руками за спиной, выжидающе глядя на меня. Голова наклонена, брови вопросительно подняты. Она и в самом деле не понимает, зачем я попросила её остаться?
— Османна, ты заметила, что сегодня вечером восемь женщин не подошли принять гостию?
Она молчала, избегая моего взгляда. Похоже, у неё еще сохранилось какое-то уважение ко мне. Уже неплохо.
— Я ушла в молитву, Настоятельница Марта... Я не следила, кто выходил вперёд. Но мы ведь и не должны смотреть...
— Ушла — подходящее слово, Османна, сейчас ты именно в таком состоянии. Я наивно полагала, что тебе хотелось лишь прийти к большему пониманию священного таинства, но ты не только не вернулась со смирением к трапезе нашего благословенного Господа, ты побуждаешь других следовать твоему примеру, отвращаясь от него. — Я вдруг поняла, что расхаживаю по часовне взад-вперёд, а мой голос почти перешёл в крик. Я постаралась говорить спокойнее. — Не всех женщин Бог благословил таким умом, как тебя, Османна. Они довольствовались своей верой, а ты умышленно подрываешь её. Борьба с сомнениями — часть жизни в вере, но она не должна происходить открыто, чтобы не заражать других ядом сомнений...
— У меня нет сомнений, Настоятельница Марта.
Она стояла с раскрасневшимся лицом, глядя прямо на меня, стиснув руки, как будто старалась удержать над ними контроль. Так Османна смотрела в тот день, когда я впервые встретилась с ней в доме отца. Я начинала думать, что, в конце концов, относительно дочери он не так уж и ошибался.
— Нет сомнений, Османна? Что ж, прости меня, вижу, твоё благословение выше, чем у всех божьих святых. Никто из них не стал бы так утверждать.
— Я не имела в виду... Настоятельница Марта, вы сами говорили, что наши души могут прямо обращаться к Богу, а он к нам. И между нами не нужен кто-то третий.
Милостивый Боже, прости эту девчонку.
— Мне не нужно напоминать о том, что я сказала, Османна. Может, я и кажусь тебе древней старухой, но уверяю тебя, мой разум пока при мне. Я польщена, что ты так внимательно меня слушала. А если так — твой отказ принимать Его благословенное тело ещё более необъясним. Бог духом своим возложил на меня руку, как и на всех своих слуг, чтобы мы могли освящать хлеб и вино. И даже ты, Османна, когда-нибудь сможешь сделать это, если...
— Нет! Вы не поняли!
Как она смеет повышать на меня голос, здесь, в часовне? Но, по крайней мере, это доказывает, что мои слова пробили броню её самомнения. Я не мигая посмотрела ей в глаза, и у неё наконец-то хватило совести опустить взгляд.
Османна глубоко вздохнула.
— Понимаете, Настоятельница Марта, в этом-то всё и дело. — Она говорила неестественно медленно, словно старалась удержать свои чувства. — Вы говорили... я имела в виду... разве Бог не дух, и мы не духом должны поклоняться ему? Так зачем нам есть этот хлеб? Почему этот кусочек из пшеницы с водой должен поддерживать нас больше, чем те буханки, что мы каждый день режем в трапезной? Нас хранит только вера, и она не нуждается в материальном подтверждении. Так вы мне говорили.
— Мы делаем это по приказу нашего Господа. Этого тебе должно быть достаточно. Разве Авраам возражал, когда Бог приказал ему принести в жертву сына?
— Когда женщины побоялись взять к нам Ральфа, вы... вы сказали, Бог в каждом из нас, Настоятельница Марта. Но если Бог уже во мне — зачем принимать Его плоть в своё тело? Всё, что мне нужно сделать — протянуть за спасением руку и взять его. Чтобы получить спасение, мне не нужны ни вы, ни кто-то другой. — Османна вздёрнула подбородок, как будто ей принадлежал весь мир.
Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы не дать ей пощёчину.
— Османна, я ничего тебе не даю. Я лишь проводник Его любви и милосердия.
