Сначала я увидела старуху, а потом и дом. Конечно, это её дом, кто ещё поселился бы так далеко от деревни? Старуха сидела на корточках спиной ко мне, вытягивая что-то между колен, на сгорбленной спине болтался длинный тонкий хвост грязных седых волос.
Мои ноги ещё дрожали от подъёма в гору. Я наконец нашла её, и, оказывается, не знала, чего просить. Может, она и не делает такого. Пега говорила про бородавки и много чего ещё. Может, она вовсе не это имела в виду? Или, если именно это — а если старуха станет вырезать его из меня ножом? Господи, что же делать? Я попятилась.
— Что, девочка, нужно приворотное зелье? Старая Гвенит наклонилась, подобрала с земли палку и поднялась на ноги. В руках у неё болтался освежеванный заяц.
Во рту пересохло так, что я не могла говорить, только покачала головой.
Она поманила меня скрюченным, красным от крови пальцем. Кожа на её лице была коричневая, как головешка, а кости внутри, казалось, ссохлись до размера кошачьего черепа, и сморщенная кожа свисала, как старая кора. Я никогда не видела никого настолько старого.
— Подойди-ка поближе, глаза у меня уже не те.
— Я заблудилась... мне нужно...
— Значит, ты напрасно так высоко взобралась, — старуха рассмеялась резким, скрипучим смехом, сменившимся приступом кашля, и сплюнула бурую жидкость. Потом, тяжело дыша, вытерла рот тыльной стороной ладони. — Все, кто сюда приходит, говорят, что им ничего не нужно, но все чего-то хотят. — Она склонила голову набок. — Ещё одна из этих серых. Но на этот раз ты пришла ко мне, не к моей Гудрун.
Ещё одна? Значит, сюда приходила другая бегинка? Но кто пошёл бы сюда, может Пега? Что же ей было нужно?
Старуха медленно подошла ближе.
— Теперь я вижу, в чём дело. — Она смотрела на мой живот, и я поняла, что крепко нажимаю на него кулаками. Я опустила руки, но поздно.
Старая Гвенит всё смеялась, пока смех не перешёл в кашель.
— Боль на всю жизнь ради пяти минут удовольствия. Разве он стоил этого, девочка?
— Я отбивалась... — я поняла, что сболтнула лишнее. — Меня заставили...
— А, бывает и так. — Насмешка в её карих глазах сменилась сочувственным выражением. — Ты не первая и не последняя. Мужчины думают, что силой могут взять всё, что им нужно, но ничего хорошего так не получишь. Если яйцо разбить, из него не вылупится сокол, останется только грязь в руках. Подумай об этом, девочка. Он не забрал у тебя ничего стоящего.
— Это был не... — я чуть не сказала, что сделавший это со мной — не человек. И внутри меня не ребёнок, а чудовище. Но если старуха узнает, что со мной это сделал демон, она может побояться убивать его потомство, а должна убить. Никому другому не изгнать это из меня.
— Ты можешь... избавить меня от него?
— Ага, могу избавить от всего ненужного. — Она вытерла окровавленную руку о юбку и протянула её ладонью вверх. — А что ты мне принесла? Дар за дар.
— Но я ничего не захватила. Я не успела... не подумала...
Старуха пожала плечами.
— В этом мире ничто не даётся даром.
Она повернулась и поплелась назад, в свою хижину.
Неожиданно для самой себя я бросилась за ней.
— Прошу, подожди. Я принесу что-нибудь, что угодно, всё что захочешь. У меня есть деньги. Сделай это, и я вернусь и принесу, что ты хочешь. Обещаю. Прямо сразу принесу, но прошу тебя, сначала сделай это.
— Рыбка обещает хороший ужин, но пока она плавает в реке, у тебя в животе пусто. Принеси дар, девочка. Тогда сделаю, как ты просишь.
Я не могла вернуться назад с этим внутри. Я чувствовала, как оно растёт, пока я здесь стою. Мне хотелось разрезать ножом свой живот, чтобы вырвать его, но я знала, что не решусь это сделать.
— Нет, нет, пожалуйста, пусть это случится сейчас. Я больше и часа не проживу с этим внутри.
Она с интересом взглянула на меня.
— Ты так сильно его ненавидишь?
Я кивнула.
— Что это у тебя на груди?
Пошарив пальцами, я обнаружила маленькую острую булавку, должно быть, старуха заметила, как булавка блеснула на солнце.
— Кабан, символ Святой Османны.
Старуха нахмурилась, как будто это имя было ей незнакомо.
— Османна жила отшельницей в лесу, она дала приют дикому кабану, когда за ним гнались охотники. Так её и нашёл епископ — он охотился на кабана, и тот привёл его к Османне. Епископ увидел, что она приручила дикого зверя, обратил её в христианство и крестил.
Не знаю, зачем я это рассказывала, разве что хотела продолжить разговор и не дать ей уйти.
— Выходит, кабан не отплатил Османне добром, — старая Гвенит качала головой, словно не могла поверить. — И зачем же ты носишь этого кабана? Ты не приручила своего дикого зверя, иначе не пришла бы сюда.
— Моё имя — Османна. Меня назвали в её честь.
Старуха долго смотрела на меня, плотно сжав беззубые челюсти, рот казался щелью в складках тёмной сморщенной кожи.
— Значит, я возьму это в уплату, — она опять протянула руку.
