— Попробую дать ей немного тёплого вина с пряностями, если, конечно, она сможет пить — сказала Целительница Марта и прихрамывая поплелась к двери. — Но лучше сама помолись о ней, Настоятельница Марта — чтобы привести её в чувство нужно гораздо больше, чем могу я.
Когда я неожиданно проснулась, маленькая Гудрун склонилась над своей бабкой. Глаза старухи были открыты, она что-то шептала девочке, но я не могла разобрать слов. Целительница Марта, сидящая у очага напротив меня, предупреждающе вытянула руку.
— Дай им немного побыть вдвоём, — тихо сказала она. — Осталось недолго. Османна пошла за Настоятельницей Мартой.
Конечно, это всё Османна. Как только эти двое появятся, тут же оттолкнут прочь бедную маленькую внучку Гвенит.
Целительница Марта укоряюще посмотрела на меня, как будто прочла мои мысли.
— Настоятельница Марта должна знать. Нужно дать этой женщине возможность примириться с Богом. — Она поворошила огонь, и от него в темноту полетели искры. — И, похоже, молитвы Настоятельница Марты были услышаны. Я и не надеялась, что Гвенит сможет говорить.
— А ты уверена, что это не твоё вино ей помогло?
Её морщинистое лицо расплылось в улыбке.
— Скорее всего, и то и другое. Хорошее вино, подкреплённое горячей молитвой, может творить чудеса.
Настоятельница Марта в сопровождении Османны ворвалась в комнату. Она отодвинула в сторону Гудрун и низко склонилась над Гвенит, вцепившись в её тощее плечо.
— Исповедайся, и сможешь сбросить бремя грехов, уходя из жизни. Какое бы зло ты не делала, если раскаешься в этот последний час, Господь по милости своей простит тебя.
Но старуха только слабо усмехнулась.
— Поздно, госпожа. Моих грехов не перечислить.
Неожиданно тощая рука сжала запястья Настоятельницы Марты. Старуха тянула её к себе так яростно, будто хотела утащить с собой в ад.
— Оулмэн... я видела, как он летел... они его разбудили. Священник не успел...
— Оулмэн — просто нелепый слух, пустоголовые молоденькие девчонки вечно болтают глупости. Не трать на это то немногое время, что у тебя осталось. Тебе следует думать о собственной бессмертной душе.
Старуха снова потянула её к себе.
— Те, кто его разбудил, узнали только половину заклинания... и не могут им управлять... Священник слишком слаб... но ты... в тебе живёт дух ведуньи... Тебя не испугать, ты сильная женщина. Ты... Помни об этом.
Настоятельница Марта возмущённо отдёрнула руку.
— Во мне дух Христа, как и во всех здесь. И поверь, нас не испугать никакими кознями Сатаны.
Старуха тяжело закашлялась, потом, задохнувшись, откинулась на спину и прикрыла глаза.
— Моя Гудрун... — с трудом выговорила она, — заклинаю... присмотри за ней... не дай им причинить ей боль.
Девочка неподвижно стояла рядом, у кровати. Если она и понимала, о чём речь, то не показывала вида.
— Не дай запереть её в клетке... всё дикое умирает в неволе... Позаботься о ней, и моё благословение будет с тобой. А если бросишь — я прокляну тебя...
Настоятельница Марта опустилась на колени у кровати и попыталась снова, более мягко:
— Гвенит, ради твоей бессмертной души, хочешь примириться с Господом?
— Чего нам мириться? Ни я не говорила с Богом, ни он со мной, и причины для ссор у нас не было.
— Гвенит, мы все рождены в грехе. Мы все оскорбляли Бога. Но тебе ещё не поздно спастись от адского пламени.
Старуха снова открыла глаза, как будто собиралась ответить, но взгляд остановился на Османне, стоявшей позади. Она поманила девочку согнутым, как птичий коготь, пальцем. Османна не шевельнулась.
— Как твоё имя, дитя?
— Ос... Османна, — прошептала девочка.
Гвенит раздражённо махнула рукой.
— Не это имя, дитя. У тебя есть другое.
Настоятельница Марта вцепилась в тощую руку и встряхнула так, будто пыталась вытряхнуть мысли из старухиной головы.
— Гвенит, твоя душа в смертельной опасности. Если умрёшь непрощённой — гореть тебе в муках до самого Страшного суда. Ты должна...
— Скажи мне своё имя, девочка, — выдохнула старуха.
— Я избавилась от старого имени, — краснея проговорила Османна.
— Ты не избавилась ни от чего... верни своё имя... Тебе не будет покоя... пока ты не найдёшь своё имя.
— Она бредит, — проворчала Настоятельница Марта. Она низко склонилась над старухой. — Слушай, Гвенит, ты умираешь. Тебе нужно думать о Боге. — Настоятельница Марта говорила медленно и громко, как с глухой.
— А разве Он когда-нибудь думал обо мне, госпожа?
Глаза старой Гвенит закрылись. Она слабо вздохнула и затихла. Слышалось только потрескивание дров в очаге. Целительница Марта подняла прозрачные голубоватые веки старухи, коснулась глаз, поднесла к ее губам перо. Мне показалось, что прошла целая вечность, но перо не пошевелилось.
